Возвращались в Бейрут той же дорогой. Ариана попросила его сесть за руль, а сама устроилась с ребенком на заднем сиденье. Если по‑честному, то наскоки Арианы на монахиню были неприятны, и она, конечно, сознает это, вот теперь и не разговаривает. Но ведь вела себя странно, прикинулась, что ли, дурочкой? Неприятно, ее умом он восхищается не меньше, чем красотой. О чем бы она ни говорила, за каждым словом всегда оставалась уйма чего‑то недосказанного. Он и раньше чувствовал, что она всегда говорит меньше, чем могла бы, но она настолько уверена в себе и нетщеславна, что прекрасно может обойтись без лишних слов. А теперь Ариана превратилась в какую‑то матерь‑воительницу, которая вышла на сцену и потребовала абсолютной справедливости для своего ребенка, но получилось это наивно и мстительно, только испортила все.

Они довольно долго молчали. Лишь у того поворота, где расчищали дорогу от камней и кустов, он спросил, как она хочет назвать девочку.

– Еще не знаю, – сказала Ариана. – Сейчас я просто слушаю, как она дышит, и ни о чем не думаю.

– Она спит?

– Нет. Смотрит на меня. Так смотрит, будто силится меня вспомнить. Разве это не удивительно?

Я совершено не понимаю, что со мной, что я чувствую. Вообще ничего не понимаю. Все случилось так быстро, наверное, из‑за этого я пока не нахожу в себе никаких чувств, совсем никаких.

В горле вдруг пересохло, он не смог произнести в ответ ни слова. С чего бы это? Почему его распирает от гордости, словно это он дал жизнь ребенку? Неужели потому, что его присутствие решило дело в пользу Арианы? Но совершенно не хочется каких‑то перемен; о том, чем все это обернется, пока можно только догадываться, но перемены уже сейчас внушают страх. И даже представить себе невозможно, что ты, например, сидишь в комнате с Арианой. Нет, это невозможно вообразить. Она же все время теперь будет заниматься ребенком. И надо было тебе помогать ей!

Он вел машину медленно, особенно на поворотах, с преувеличенной осторожностью.

Она сказала:

– По‑моему, я совсем спятила от радости. Вот он, мой ребенок, я держу его на руках, это же совершенно, совершенно невероятно. Еще недавно, по дороге туда, в монастырь, я ничего не знала о нем, а теперь это мой ребенок. Ну все, хватит! Уж как‑нибудь не свихнусь. Я чувствую себя очень сильной и в то же время очень слабой. Всего боюсь и за все готова взяться. Ни есть ни пить не буду, мне теперь ничего не нужно. Ну что, веришь теперь, что я и правда сошла с ума?

– Нет. Не верю. Прекрасно это, вот что.

– Не знаю. Я вконец растерялась, и так все легко и свободно, просто не вынести. Что бы я теперь ни сделала, ничего не изменится. Совсем, совсем ничего не понимаю. А как хорошо, что он мне пока чужой, мой ребенок. Ах ты… – сказала она, не сводя глаз с ребенка, – ах ты… – И ничего больше сказать не смогла. И снова и снова, пока они не доехали до Бейрута, она заговаривала о том, что чувствует. Ариана хотела не упустить ни малейшей подробности своего волнения и медленного осознания своих чувств. Все надо было закрепить, выразить словами. В какой‑то момент Лашен собрался с духом и посмотрел на нее в зеркало – все та же улыбка, полная решимости, в которой ему виделась угроза.

– Георг, – сказала она вдруг. – Спасибо тебе.

– Неужели это прозвучало как прощание? Или только показалось? Не показалось.