Он сел к столу и принялся за свои заметки. Писал от руки, начерно, изложил некоторые наблюдения, сделанные вчера и сначала показавшиеся не слишком важными. Записал слова одного австрийского востоковеда, их он услышал от Арианы: «Мои милые христиане в Ашрафие и Айн Румманех обезумели, вообразили, что они не арабы, а финикийцы, смех да и только. При всем том они живут как арабы и ведут себя как арабы. Потому что они арабы и только арабы, а лучше всего постигаешь их арабскую сущность по тому, чего они не делают. Христианского вероисповедания эти люди или мусульманского – они арабы, потому что они страстные бездельники, именно это качество у них опять же общее с арабами, оно характеризует их как арабов и только как арабов».

Вдруг пришло в голову, что Ариане с ее ребенком сегодня ночью, возможно, будет грозить опасность. Ведь от ее дома всего километр до Рю Дамас, по которой ведется обстрел. Решено, он пойдет туда и будет находиться неподалеку, но Ариана об этом не узнает, а если что, он подоспеет на помощь. И она обнимет его. У ребенка жар. Он обещает раздобыть необходимое лекарство. Возвращается, и она говорит – это уже потом, вечером, – не надо идти в отель, не ходи на улицу, это слишком опасно.

Он захлопнул блокнот, торопливо застегнул рубашку, взял куртку и спустился в холл. Спросил портье, давно ли уехали Хофман и Рудник. Минут пять тому назад. Сожаления не почувствовал, хотя сейчас, пожалуй, был бы не прочь поехать с ними в Штаура, до которой было сорок километров по шоссе на Дамаск. На этой дороге всякого можно опасаться, впрочем, известно, что на машины такси нападения совершают довольно редко. И все‑таки на обратном пути через горы будет уже совсем темно, а в темноте может случиться все, что угодно, просто по недоразумению. В холле, как и днем, сидели арабы, в белых и коричневых кафтанах. На головах платки, лица светлокожие и холеные, бородатые, но с тщательно выбритыми скулами. Всякий раз, увидев их, он не мог отделаться от мысли, что эти арабы ухитрились выпрыгнуть из потока времени и превратились в монументы ожидания.

Прикинул, не пообедать ли в гостинице или лучше пойти куда‑нибудь в город, недалеко, но вместо этого снова поднялся в свой номер. Лежа на кровати, от начала до конца прочитал все черновые заметки, просмотрел и те строчки, которые вычеркнул, после того как включил их в чистовой вариант статьи. И вдруг нахлынула страшная обида на Ариану, да такая, что, обозлившись на самого себя, он повернулся лицом к стене. Потом вдруг подумал, что в последнее время почти совсем не вспоминает о Грете и своих детях. Грете ведь так больше и не написал. Но если он забыл Грету и детей, то и они забыли о нем. Конечно, он их любит, вот и сейчас, в эту минуту, любит, но не может быть с ними вместе, слишком далеко все зашло. Быть вместе с Арианой – это совсем другое. Сейчас она, наверное, баюкает ребенка, тихонько напевает, а может, входит в гостиную с подносом в руках. Или вкручивает новую лампочку вместо перегоревшей на крыльце, над входной дверью. Вот она ходит по комнате – лицо красиво в своей сосредоточенности; ребенок лежит в кроватке под пологом и спит. А сам он в этих видениях отсутствует, и неспроста. Рано или поздно тебе ведь придется уехать, подумал он. Хофман торопит с отъездом, все счета уже оплачены, на улице ждет такси с включенным мотором. Но нет – он никуда не уехал, живет, как и раньше, в отеле, Рудника не встречает. Работает с утра до вечера, а вечера проводит с Арианой и ее ребенком. Каждый день он работает над аналитическими обзорами политической жизни, это ему по душе, в статьях удается увязать здешние события со всеми процессами и движениями на Ближнем и Среднем Востоке, удается и показать роль великих держав, само собой. Вот это работа, не то что ерунда, которой он занимается сегодня. Ариана в посольстве не слишком загружена переводами. Она вяжет из шерсти разные вещички для ребенка. Он фотографирует ее с ребенком на руках «полароидом», который подарил Ариане.