Обедать он пошел в маленький ресторан на улице Манара; не ресторан, собственно, а лишь пара столиков на террасе под навесом. Со стороны улицы у входа горели две лампочки, наверху висел инфракрасный обогреватель. Время было раннее – половина седьмого. Он заказал бифштекс с печеным картофелем и поллитра божоле. Вино хозяин подал вместе с фисташками, затем принес на тарелке белые лепешки и мисочку с хуммусом. На хозяине был длинный белый передник, порядком замызганный, в пятнах жира, и почему‑то это сразу внушило бесконечное доверие к этому человеку. Наконец‑то человек, который занимается по‑настоящему нужным делом, причем в одиночку, хозяин заведения прежде всего сам заинтересован в том, чтобы ему доверяли, не лезет из кожи вон, чтобы угодить, а просто работает на совесть. Наконец‑то человек, в котором чувствуется нечто определенное, не то что все эти старательно заметающие следы лакеи с их тактикой вежливости. Еда была очень вкусной. Пожалуй, все свои опасения он прогнал, настолько все здесь отвлекало от неприятных мыслей. Он почувствовал в себе удаль – теперь не сплоховал бы, случись что‑то непредвиденное, вызывающее содрогание. А пускай случится, пускай даже с ним самим стрясется что‑нибудь страшное. И уверенность появилась – он все‑таки сумеет убедить Ариану в том, что нужен ей. И Грете решил написать письмо, но уже совсем другое, завтра же напишет, откровенно, определенно и ласково, напишет, что он предлагает насчет детей, а что предлагает? Это наверняка придет в голову сегодня вечером. В деталях он еще ничего не представлял себе, но знал, что непременно оставит им все материальное – дом и тому подобное. Туда он скорей всего уже не вернется, а значит, отдаст Грете и весь тот край, места, которые любил больше всего на свете. Да, придется, в любом случае, это будет – если не считать детей – самое дорогое, от чего он откажется. А с детьми можно встречаться где‑нибудь на стороне, пожалуй в Гамбурге, он к ним будет приходить или пусть они приезжают к нему.

Все это он решил написать Грете, как только станут ясны детали. Надо рассказать и Ариане, без долгих хождений вокруг да около, довольно уж хожено, вот тогда их отношения наконец станут реальностью. А еще можно поговорить в редакции – пусть направят сюда на постоянную работу, тогда он и после окончания войны сможет остаться с Ариадной, насовсем остаться, здесь, в Ливане, или в Дамаске. Почему бы и нет?

Он вытер пальцы, закурил и попросил принести еще чашку кофе. В углу террасы на столике стояло несколько клеток с птицами, одна на другой, целая иерархическая система птичьих клеток. Оказывается, он смотрел на них вот уже несколько минут.

22

Он был уже неподалеку от дома Арианы, как вдруг в небе вспыхнуло зарево, раскрылись глубокие, сверкающие ларцы, переливающиеся дарохранительницы, и свет в них был обращен внутрь. Гранаты свистели и выли, взрывались с глухим рокотом, доносившимся будто из‑под земли. Земля содрогалась, грохот такой, что весь воздух и даже взгляд вздрагивает, подумал он, а ведь живущие в этих кварталах спокойно сидят дома и ужинают. А на душе легко, даже весело, правда, чего‑то для настоящего веселья все же не хватает.

Несмотря на такое настроение, он шел осторожно и, если поблизости раздавался шум, чаще всего – неопределенный, нырял в подворотню или подъезд ближайшего дома и ждал, когда видимый из укрытия отрезок улицы озарит сияющий поток, который то набегал, то откатывался назад. Он по‑прежнему был спокоен, вот только от неизвестности начало сосать под ложечкой, боль была тупой, словно пытался куснуть какой‑то беззубый зверек.