Лампочка над входной дверью горела, в одном окне теплился свет. Лашен пригнулся и бесшумно взбежал по ступенькам. Постучав в дверь, почувствовал слабость, но решил, что стоять на свету все же лучше, на тот случай, если на крыше соседней многоэтажки сидят снайперы. В доме не раздавалось ни звука, но дверь открылась; Ариана, увидев его, улыбнулась.

– Ариана, – выдохнул он, – извини, пожалуйста.

Она и правда улыбалась. Только в доме, когда он вошел и сел, принялась его упрекать: почему не отнесся всерьез к ее просьбе – не нарушать ее одиночества. Она же выразилась, кажется, достаточно ясно, – эти слова неприятно резанули и вообще прозвучали как‑то неуместно. Она снова заговорила: ей надо побыть одной, нет, не по‑настоящему одной, ты же понимаешь… И снова улыбнулась.

Почему она держится так, словно что‑то изменилось? Почему допускает, что он чувствует себя лишним, каким‑то незваным гостем? Ясно же, приветливостью она только старается скрыть свое равнодушие. А когда сказала, что из‑за ребенка у нее, с самых первых дней, полностью изменилось отношение к жизни, что многое, что она раньше считала вполне обыденным, предстало в новом свете и многие склонности, многие чувства уже не кажутся ей столь важными или вообще какими‑то исключительными, что исключительным в ее жизни теперь является только ребенок, – Лашена бросило в жар. Он был совершенно не готов встретить такой решительный отказ. И стало стыдно – неужели ждал чего‑то другого, чего‑то большего, чем та роль, которую она отвела ему, сказав все это?

Может быть, устала, ведь ребенок отнимает у нее силы без остатка, и мысль о близости с тобой внушает ей страх, да, ее страшит жизнь с тобой, жизнь, которую ты заранее расписал себе во всей красе, о чем она, конечно же, догадалась.

Ариана сказала, что в ближайшие дни обдумает все, что касается ее самой и его. Зачем лгать? Она же, без сомнения, давно все обдумала, и обдумала хорошо.

– Скажи мне правду, – попросил он, – как я понял, ты больше не хочешь меня видеть?

– Да почему же? – Кажется, она искренне удивилась. – С чего ты взял? Ты мне очень нравишься, и быть с тобой мне приятно. Но я не понимаю, чего ты вообще хочешь от меня?

Что он мог ответить? Он знал: на этот вопрос у него есть несколько хороших ответов, он и ответил бы, но только не сейчас. Ариана стояла рядом, положив руку ему на плечо.

– Мне приятно, что мы с тобой познакомились. Но сейчас мне так хорошо с моим ребенком, это что‑то исключительное, и я так этому рада, мне хочется продлить эту радость как можно дольше. А потом все опять пойдет по‑старому, все будет совершенно нормально, и этому я тоже радуюсь, уже сейчас, заранее. Ну почему ты не хочешь меня понять? Кто ты вообще такой, почему позволяешь себе что‑то требовать, на что‑то претендовать? Ты же приехал сюда на время. И хочешь, чтобы в это время я себя полностью посвятила тебе, как будто эти несколько дней – вся моя жизнь? В общем, чего ты хочешь?

Сейчас нельзя было ответить. Пришлось бы возражать, а сейчас это было невозможно. И он только покачал головой.

– Видишь ли, – продолжала Ариана, – у меня есть еще один, другой, друг, он, как и ты, кое‑что значит в моей жизни. Но он никуда не уедет. Пожалуйста, пойми меня правильно, я не упрекаю тебя за то, что ты уезжаешь, но я не хочу все время бояться, что ты уедешь.

– Да, да… Но ты не все знаешь. Я, может быть, никуда не уеду, останусь здесь насовсем.

– Глупости. Я же в шутку сказала, что тебе надо стать арабом.