С улицы донеслись звуки, похожие сперва на звон, потом – на стук по железу. Нервы мешали всерьез подумать о чем‑нибудь, в голове вертелся только один вопрос: вот сейчас, сию минуту, бросит его Ариана или спасет? Хватило бы мягкого прикосновения, вполне хватило бы, чтобы он снова почувствовал себя хоть чем‑то стоящим. Все‑таки он твердо решил направить свою жизнь в новое русло и обходиться без фальшивок в журналистской работе. И тут Ариана медленно начала возвращаться – посмотрела ему в глаза, в последнюю минуту решившись спасти, и зиявшая в нем пустота мгновенно заполнилась. Она все поняла, теперь она знает о нем больше, чем он мог бы рассказать сам. От ее тепла к нему вернулась цельность.

– Ну хорошо, – сказала она, – но ты должен обещать, что потом уйдешь. И пока мне требуется время для себя и для ребенка, ты ничего не будешь предпринимать, в этом все равно не будет никакого смысла.

Всю ночь не смолкал грохот обстрела. Они лежали за пределами всех линий огня. Под утро они услышали тихий плач ребенка, Ариана встала и ушла кормить, в эти минуты Лашен снова почувствовал в себе довольно силы и дерзости. Он решил еще раз побывать «на театре военных действий», иначе говоря – посетить здешнюю достопримечательность, эта мысль оказалась сильной и благотворной, мысль, полная насмешки.

Возвращаясь в гостиницу, он не встретил ни души. На какой‑то улице услышал музыку, лившуюся из раскрытого окна. Сразу вспомнилась Грета. Утро, в кухне горит свет, Грета разводит в чашке кофе, добавляет молока. Через улицу переходили крысы, он подбежал, шуганул их. Балконная маркиза издала протяжный звук, похожий на стон, он остановился и спокойно осмотрел весь фасад до самой крыши.

Сегодня надо, пожалуй, написать ô том, как проходят ночи здесь, на окраинах гррода, о том, что ночью здесь настает крепкое, устойчивое отсутствие событий, упокоение пред воскресением, затишье, возможное лишь на пороге величайшего грохота; не в оптимистических тонах, а просто описать ночь, какой он видит и чувствует ее сейчас, хотя предрассветные сумерки уже ясно очерчивают контуры домов. Телесную оболочку Арианы он оставил в темноте. Сегодня, когда он займется работой, фальшивки не будет, даже если придется «услужить» читателям и удовлетворить их жажду ужасного. Он без всякого стеснения угостит их доброй порцией побоищ, которая им, миролюбцам, ежедневно требуется. Уж я выдам вам вашего реализма сполна, вашего кровного, кровавого!

Он добрался до гостиницы. После завтрака Хофман объявил о своем решении ехать домой.

– А ты, что ли, совсем свихнулся, а? Из‑за женщины? – Но сказано это было – Лашен не ошибся – сочувственным тоном.

23

О Дамуре надо было писать снова и снова – Лашен что‑то набрасывал, но тут же наваливались другие впечатления, еще и еще, куски, которые он не успевал прожевать, забивали рот. Описания того, что он действительно пережил, внезапно превращались в целый спектр, где было множество иных, нередко – лишь потенциально возможных версий случившегося, а также форм выражения. Нужно было ограничивать себя и расходовать впечатления экономно, но в памяти снова и снова всплывали многие детали, о которых он еще не рассказал.

Он работал как одержимый, лихорадочно, одержимость сметала любые преграды, все становилось возможным. Пресловутый читатель, этот призрак, начисто лишился прав контроля.