Сердце упало. Я ничего не понимал.

– Подожди, Мишу забрали фашисты?!

– Да! Наши их отбросили, снова восстановили кольцо, чтобы они это… в город не прошли! И никто не увидел, как забрали дядю Мишу! Я пытался сказать какому то дяденьке в погонах, а он почему то сунул мне хлеба и выгнал!

– Ваня, ты беги, пока сюда вражеские самолеты не нагрянули! Беги беги!

Мальчишка убежал, а я быстрым шагом направился в конец полуразоренного города. Итак, фашисты ненадолго прорвали солдатскую цепь и захватили военнопленного?! Моего брата! Ох, и не поздоровиться им, что они выбрали именно его!

– Братца береги, – сказал отец, продевая руки в лямки рюкзака. – Слышишь, Костя? Береги брата и никому не давай ему в обиду.

– Я слышу, – ответил девятилетний мальчик. – А ты скоро вернешься?

– Не знаю, – вздохнул отец. – Но знай, что я и мама, мы всегда с вами. Вот здесь, – он тихонько ткнул сына в грудь.

– Но мама же там, – мальчик наивно указал вверх, в потолок, в небо.

– Это для всех она там, а для вас, тебя и Миши, здесь, у сердца. Не так уж она и далеко, правда? Я постараюсь вернуться, сынок. Обязательно.

Не вернулся. Тогда я видел его в последний раз и до сих пор не знал, куда он ушел, зачем и жив ли он. Мы с братом росли в одиночку, в каком то замызганном домишке, и я буквально растил его с четырех лет – именно с того момента, как ушел отец. Я с горем пополам выучил его азбуке, а впоследствии у Миши неожиданно открылся талант к учебе. Он проглатывал одну книгу за другой, какие мне удавалось достать отнюдь не легким путем. Так неужели я учил своего брата чтению для того, чтобы сейчас он умер и никогда бы в жизни не открыл ни одной книги?! Не допущу!

От таких мыслей кровь закипает, и я иду. Иду, несмотря на резь в желудке из за длительного голодания.

Вдруг дорогу мне перебежал худой, костлявый, испуганный кот с большими желтыми глазищами. За ним гнался одичавший дед в разодранной куртке; он что то страшно, по звериному, ободряюще рычал сам себе. Похоже, он спятил от голода и видел в этом костлявом коте пищу. Признаться, и я облизнулся от дикого аппетита, но… только мысленно. Я не буду есть этого кота. Он же костлявый.

Тут внезапно деда обогнала какая то девчонка с длинной черной косой, которая развевалась за ней, и схватила кота. Опоздал дед: у кого то аппетит побольше будет. Но она вдруг с неожиданной нежностью спрятала зверушку за пазуху.

– Отдай! – прорычал спятивший дед. – Это мое!

– Не отдам! – воскликнула девчонка, и в ее огромных глазах заблестели слезы. – Он – мой друг!

– Глупая! Это еда! Моя!

– Дедушка, – я схватил старика за плечо, развернул к себе и сунул ему в руки полкусочка от своего хлеба, – держи. И оставь котика в покое.

К счастью, дед оказался сговорчивым: он сунул в рот полученный хлеб и, шатаясь, пошел куда то.

– Привет, Костя, – выговорила девчонка.

– Маша? – удивился я, узнав в этой девчонке свою давнюю соседку по школьной парте. Кажется, это было так давно… Да, давно. В начальной школе еще.

Маша изменилась: личико вытянулось и побледнело, а в косичке были видны белые пряди. Но глаза остались такими же огромными, такого прозрачно голубого цвета, как две льдинки. Вздор, о чем я думаю? Льдинки у фашистов вместо сердец, а у Маши глаза цвета… цвета неба. Мирного, голубого неба. Неба Победы.

– Ты… ты куда то торопишься? – быстро спросила Маша.

– Да. Моего брата утащили проклятые фашисты! – сказал я и потопал дальше. Она увязалась за мной.

– Мишу? К как? Фашисты в городе? – испугалась девчонка.

– Нет, они не смогли ворваться, – объяснил я.