Хуссейни продолжал рассматривать фотографии в молчании, вначале ничего не понимая, а потом, как будто его поразило ударом тока, со смятенным выражением и просветлевшими глазами пролепетал:

— Это мог бы быть... но... это невозможно... Мог бы быть... мой сын? Разве не так? Это мой сын?

— Это так, Абу Гадж. Абу Ахмид говорит, что это твой сын.

— Где он? — Хуссейни опустил голову, в то время как слёзы непроизвольно полились по его щекам.

— Мне это неизвестно.

Хуссейни кончиками пальцев ласкал личико ребёнка, которого он столько лет считал погибшим. По приказу Абу Ахмида ему много лет назад принесли маленький гроб с не поддающимися опознанию останками ребёнка, которого разорвало гранатой при обстреле лагеря беженцев. Он был таким, каким его изображали эти фотографии; таким, каким он представлял его каждый раз, когда пытался мечтать, каким он стал бы подростком, юношей, если бы только человеческая жестокость позволила ему вырасти. А Абу Ахмид все эти годы прятал его, держал в тайне, чтобы однажды использовать в качестве заложника... Вот сегодня и настал этот день для того, чтобы вынудить его, Омара-аль-Хуссейни, беспрекословно повиноваться. И вот почему Абу Ахмид был так уверен в том, что его приказы будут исполнены...

Теперь, имея своего сына во власти наиболее циничного и безжалостного человека, которого он когда-либо знал, даже самоубийство не могло стать способом побега... Хуссейни угодил в ловушку.

— Абу Ахмид говорит, что у мальчика всё в порядке и не надо волноваться.

В холодном автомобиле воцарилась гробовая тишина. Некоторое время спустя молодой человек поинтересовался:

— Разве ты не доволен, Абу Гадж? — И его не окрашенные чувствами слова прозвучали так, как будто были произнесены тоном жестокой насмешки.

Хуссейни утёр слёзы тыльной стороной руки и вернул фотографии.

— Абу Ахмид сказал, что ты можешь оставить их у себя, — пояснил молодой человек.

— Мне нет в этом нужды, — хрипло промолвил Хуссейни. — Его лицо навсегда запечатлелось в моей памяти.

Собеседник взял конверт и наконец повернулся к нему. Хуссейни мог теперь на мгновение заглянуть ему прямо в лицо, но встретился только с неподвижным ледяным блеском.

— Возможно, ты растревожился, но, поверь мне, это бесконечно лучше пустоты, ничего. Я скорее всего погибну, но у меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестёр. Нет даже друзей... Никто не будет оплакивать меня. Окажется так, как будто я никогда не существовал. Прощай, Абу Гадж.

Молодой человек направился к своему автомобилю, и, когда он уехал, Хуссейни надолго вперился взглядом в оставленные им следы на снегу, как будто они принадлежали какому-то призрачному существу. Затем запустил двигатель и уехал.

Уильям Блейк медленно спустился в подземелье, подождал, пока Сара также ступила на его дно, затем зажёг свет и направился к той точке, в которой он начал разгребать завал, освобождая деревянную панель.

— Здесь сокрыта тайна этой могилы, — объяснил он, повернувшись к Саре. — Но прежде чем я продолжу, ответь на мои вопросы: здесь нас никто не услышит, у Салливэна в ушах только шум генератора и лебёдки.

Сара оперлась спиной о стену и ничего не сказала.

— Ты знаешь, что мы в Израиле, и ничего мне не сказала; ты также знаешь, что Мэддокс занимается не только геологоразведкой полезных ископаемых. С ним этой ночью были двое вооружённых людей в маскировочной форме, когда вы вернулись, и ты следила за ними на своём вездеходе до этого момента.

— То, что я скрывала от тебя до сих пор, делалось для твоего же блага: знание того, где ты находишься, возбудило бы опасное любопытство...

— Тогда я не пошёл бы ложным путём. Я считал, что пребываю в Египте.

— Египет находится на расстоянии всего нескольких миль к востоку.