После этого Нинка испытала темное, злое и щекочущее нервы ощущение: оба этих сопливых подонка были в ее полной власти! Примерно такой же подонок, жуть как давно (Нинке тогда всего четырнадцать было!) изнасиловал ее, заманив на чердак, где голубей держал. И тому, который годом позже «познакомил с анальным сексом», было не больше. И еще был гаденыш лет семнадцати, который ее в лифте ножом ударил, уже взрослую, тридцатилетнюю бабу. Того, последнего, «лифтера», братки, навещая Нинку в больнице, поклялись отловить. И точно — отловили, а затем пахан, которого она тогда ублажала, пригласил ее поглазеть на то, как этого «лифтера» петушат большим народным хором… Вот тогда у Нинки было почти такое же ощущение, как сейчас: возмездие вершится!

И все-таки сейчас ощущение власти было куда острее. Во-первых, потому, что тогда не ей принадлежало решающее слово. А во-вторых, сейчас над ее собственной головой висела угроза жутких мук и смерти. Оторваться напоследок — вот чего она желала!

ПЫТКА

Нинка присела над мелко дрожащим от страха Шпинделем, просунула ему руки под живот, ловкими движениями расстегнула на нем штаны и рывком стянула их вместе с трусами настолько, насколько позволяли его резиновые сапоги и даже ниже, вывернув наизнанку. Шпиндель только трясся и ничего не мог произнести. Затем та же операция была проделана и над Епихой, который все еще не очень врубился в ситуацию и только пробормотал:

— Зачем? Холодно же, блин?!

— Сейчас согрею! — зловеще произнесла Нинка. — Жарко станет!

Она подобрала сигареты и зажигалку, лежавшие на рюкзачке, закурила, с минуту поразмышляла… Сатана бы содрогнулся, узнав о тех мыслишках!

Нинка, держа в зубах сигаретку, присела, подцепила Шпинделя за левое бедро, а Епиху — за правое и развернула их задами друг к другу, а затем уселась на них верхом, крепко зажав коленями их ноги.

— Уй! — жалобно взвыл Шпиндель от боли в суставах. — Вы нам руки вывернете! Больно же!

— На то и надеюсь, что больно! — ухмыльнулась баба, пуская дым струйкой. И специально немного ерзнула, чтоб у них напряглись все связки.

— Что ж ты делаешь, зараза? — простонал Епиха. — Суставы трещат!

— Раньше времени не выверну! — почти нежно ответила Нинка, рассматривая, что у этих пацанов спереди подвешено.

— Ты что, садистка, да? — теперь уже и Епиха испугался не на шутку.

— Может быть, — хмыкнула Нинка многообещающе. — Но сперва поговорить с вами хочу, пообщаться… Кто вас послал сумку воровать? Отвечайте, зассыхи малолетние!

И прижала огонек сигареты к Епихиному бедру.

— Уй-я! — взвыл тот. — Никто нас не посылал! Мы сами…

— Правда? Он правду говорит?! — воркующим голосом произнесла Нинка, придавливая сигарету к тощему боку Шпинделя.

— А-а-ай! — заверещал тот. — Правду! Мы сами придумали, тетенька! Сдуру! У нас денег не было, кушать хотелось! Епиха задолжал Угрю! Двести рублей! Не жгите-е!

— Это я на твоей попочке букву «Н» написала. Чтоб ты, пизденыш, помнил, кого грабил. Меня Ниной зовут. Запомнил?

— Я не буду больше, честное слово! — выл Шпиндель.

— Это хорошо, — осклабилась Нинка, вернула сигарету в рот, сделала маленькую затяжечку.