Епиха завертелся, заелозил животом по траве, силясь перевернуться на спину, но руки-то были связаны, а увесистая Нинка придавила ему спутанные штанами ноги.

— Ты не бойся, — она легонько пошлепала Епиху по заднице. — Не ты первый, не ты последний…

Шпиндель, между тем, хотя и знал, что, когда Нинка уйдет, ему туго придется, неожиданно для себя расхрабрился и трахал Епиху не за страх, а за совесть. Хоть знал, что и ему, Шпинделю, предстоит испытать то же удовольствие, что Епихе.

Епиха тоже об этом вспомнил. Хрен с ним, пусть дерет, пока его верх. А там Епихина очередь настанет! Ну, Шпиндель, погоди! Как поросенок, блин, завизжишь!

— У! У! У! — учащенно выдыхал Шпиндель, ерзая на стонущем Епихе. Нинка уж давно не чуяла холода от своей мокрой одежды, ее грела ненависть и страсть.

— У-у-у! — Шпиндель кончил, и Епиха тут же заворочался:

— Слазь, сволочь! Разлегся! Теперь моя очередь!

В отличие от Епихи, Шпиндель все принял покорно, прямо-таки как должное. И наоборот, Епиха в отличие от Шпинделя никакой робости не испытывал. Ему объяснять и показывать не потребовалось. Сразу вошел в курс дела.

— Ладно, — сказала Нинка, подымаясь, — сами разберетесь!

Нет, ей не хотелось возбуждаться с этими пацанами. Ну его, а то еще расслабуха найдет. А ей еще надо всыпать им, так сказать, «на добрую память». Она вытащила из рюкзака нож-выкидуху и подошла к иве, росшей в двух шагах от бугорка. Срезала штук пять гибких зеленых прутьев, очистила от веточек, собрала в пучок и положила в воду. Потом взяла топорик, срубила толстую ветку, вырубила из нее два колышка и начала отесывать…

Епиха увидел, и весь азарт его торжества над Шпинделем разом прошел. Он испугался, вспомнив, что ему сулила Нинка.

— Не бойся! — ухмыльнулась она. — Это не для того, что ты думаешь…

Но Епихе было уже все по фигу, и он свалился со своего вынужденного партнера, так и не доведя дело до конца.

— Не надо на кол! — испуганно заорал он.

— Не психуй, — спокойно сказала Нинка. — Сказала же: не для этого!

Действительно, колышки ей были нужны для другой цели. Подойдя к Шпинделю, Нинка поставила острие между его икрами, у спущенных штанов и вколотила в землю так, что парень вынужден был лежать, вытянувшись в струнку, повернуться с боку на бок или на спину он не мог. То же самое она проделала и над Епихой.

Затем Нинка подобрала мокрые прутья, помахала ими в воздухе и подошла к пацанам:

— Ну, поразвлекались, мальчики? Понаслаждались сексом, да? А теперь самое веселое — порка!

Вж-жить! — Нинка размахнулась, и ивовые розги со свистом впились в ягодицы Епихи.

— Уй-я-а! — заорал тот.

Вж-жить!

— Ай-й! — второй удар достался Шпинделю.

Вопли пацанов распалили Нинку:

— Не сладко?! Не вкусно?! Вот тебе за сумку! Вот тебе за баксы! П-получи! П-получи!

Вж-жить! Вж-жить! Вж-жить! — злобно подсвистывали прутья.

Махала она изо всех сил, хлестала их по очереди, то Шпинделя, то Епиху, нещадно. Парни выли, визжали, корчились — боль была адская, и хоть отцы не раз угощали их ремнями в прошлые времена, ничего похожего они раньше не испытывали. А Нинка все больше входила в раж при виде их исполосованных задниц, на нее нашел настоящий садизм. Она уже не мстила за свои беды, а наслаждалась.

Когда Нинку проняло, она отшвырнула прутья, села на траву, обняла колени, глухо застонала, уткнувшись мордой в рукав жакета.

Минуты две так посидела, встрепенулась и огляделась.