Фартовый в этот день работал вяло. Ружье на сильном морозе давало осечку. Сказались потеря крови и недосып.

— Ты, Берендей, нынче — как вареный. Будто всю ночь с бабой играл в подкидного! — не без намека подшучивали охотники.

— А что? Я еще хоть куда! Особо насчет баб.

— Ты только крюк не забудь, когда в постель залезешь.

— Чтоб не сбежала!

— От меня не слиняет! Ни одна. Уж если закадрю, ни на одного из вас не глянет. Мой крюк — к любой бабе отмычка! — хвалился Берендей.

— Не духарись, фартовый, а то привезем врачиху, как дорога установится. Она одиночка у нас. Там и поглядим! — смеялись мужики.

— Только грозитесь! Сколько обещаете ее мне в гости! Ждать устали.

— Привезем. За нами не заржавеет, если за зайчихами бегать перестанешь, которые на прибрежном участке никогда не водились. Мы-то здесь выросли, каждого муравья в морду знаем. Зайцы у нас водятся за Черной горой. Мы на этих выходных и собираемся туда поохотиться, — сказал, словно проговорился случайно, бригадир. И внимательно посмотрел на Берендея.

— А меня с собой возьмете?

— Твое оружие в воскресенье отдыхает, — отказали охотники.

— Ну и хрен с ним, тогда врачиху везите, чтоб время даром не пропадало.

— Еще имеем время, подумаем, — пообещал бригадир.

Берендей лихорадочно соображал, как предупредить беглецов о готовящейся в их местах охоте. Случайно были обронены эти слова или решили его проверить?

Фартовый закурил. Охотники засобирались к лункам, как вдруг все разом услышали над сопками странный звук, похожий на стон, но не зверя или человека.

Лица промысловиков вытянулись.

— Где это?

— Вроде в распадке.

— А что это?

— Может, от движения льда.

— Белое эхо, — невольно сказал Берендей — Это голос мертвого. Говорят — от беды бережет живых…

Охотники, оглядев фартового, отодвинулись от него, пошли к лункам.

«Спаси их, Белое Эхо», — мысленно попросил фартовый.

Охотники уже спрятались за торосами, выслеживая сивучей, когда Берендей, выдолбив новую лунку, невольно оглянулся на зимовье, словно кто-то приказал ему повернуться.

Рядом с зимовьем стоял Пан.

Берендей онемело смотрел на него. Зачем по светлу, на виду у всех заявился? Высветить? И так не удалось отвертеться от охотников.

Пан поднял руку и показал на распадок. И в эту секунду грохнул выстрел.

Берендей, уже бросившийся на знак Пана, остановился.

— Кто стрелял? В кого? — оглянулся по сторонам. Из-за торосов увидел направленные на берег стволы. Один, второй, трети… Пана нет. Убежал? Или угрохали падлы? Но ни тени вокруг. Лишь белый-белый снег укрывает сединой старые головы сопок. Он искрится, хрустит под ногами солью. Он такой холодный, что на нем дышать больно.

«Что же это? Где Пан?» — упрямо шел к берегу Берендей.

— Стой, фартовый! Стой, сволочь. Убью! — крикнул Подифор и выстрелил из карабина по ногам. Мимо. Попугал.

«Неужели ухлопает? Хотя кто я ему? Таких он видел. И коль пот говорит, темнить не станет. Ему замокрить меня, что два пальца обоссать, нигде не дрогнет. Он с мусорами заодно. Теперь заложит. И уже не отмахнусь. Выходит, я у всех под надзором дышал», — стоял Берендей, как вкопанный.

— Вернись! Иди сюда, говорю! — орал бригадир осипшим голосом.

А у фартового плыли перед глазами радужные круги. С чего бы это? Никогда такого не случалось с ним. Фартовому не по себе стало.