Отогретый семьей, Цапля понял, что пахан не блефует. Ему стало не по себе. Подперев плечом пахана, он привел его к скамье, усадил бережно. Сказал тихо:

— Не гоношись, авось пройдет.

— Кент, не смывайся, не заложи, — попросил Дядя хрипло.

— Я не стукач и не фрайер, с мусорами не кентуюсь, — отпрянул Цапля. В глазах его злые огни зажглись.

— Не духарись, кент. Хреново мне. Не до разборок. Дай оклематься, — попросил впервые в жизни передышку.

— Я тебя не дергаю за жопу. Дыши. Да не залупайся, — остывал законник.

— Видно, крепко тебя баба за душу держит. Крепче «малины» и фартовых, коль и навара не хочет, файная баба. Моя Аннушка такою была. И я из-за нее в откол ушел. А фортуна нагнала. И ты стерегись кентов. Всех, любого. Бабу свою от них пуще башлей прячь, чтоб не было, как со мною, — трудно выговаривал каждое слово Дядя.

— Как сберечь, коль такой, как ты, на хвост сядет.

— Прости, кент, видать отпаханился я совсем. Пора мне к Берендею. Чую, последний мой путь будет. Передам общак. Нарисую все, как есть и отлучусь, завяжу с фартом. Жаль, что мокрушника Аннушкиного не достал — не сумел с ним разделаться. Но теперь поздно. Да и кто расколется? — усмехнулся пахан невесело.

— Никто из наших кентов не гробил ее. Это, как мама родная, знаю я. И никто не знает и не видел твою жену.

— Э-э, да теперь уж видно и я за свое отвечу скоро. Вон скольких замокрил. А все от зла, от горя. Ожесточился я, кент. На всех. И на себя. За то, что не сберег единственное в жизни Своей, что дороже общаков и удач. А потеряв — озверел совсем. Ничто уж не любо и не дорого. Ты говоришь, растерял кентов я. Нет, это они осиротили меня. Не я их засыпал, они у меня все забрали. Что осталось теперь от меня? Комок горя! Кому я нужен? Да я сам себе не нужен. Смерть зову днем и ночью. А она — не идет. Спешит, где ее не ждут. А зовущих, словно на смех, жить неволит.

— Ты пахан, чего тебе не дышать? — не верил Цапля.

— Пахан? А разве в том радость, когда тебя боятся? Когда паршивый сявка, завидуя, готов за всякий кусок глотку мне порвать! Каждая неудача кентов — удавка на моей шее. И во всем меня винят. И ты других не лучше, — теплело лицо Дяди, боль постепенно отпускала его.

— Голову часто теряешь. С кентами хуже собаки ботаешь. Вот и получаешь то, что сеешь, — обронил Цапля.

— Лады, кент. Не давлю тебя теперь. Пасти не стану. Хиляй в откол, коль иначе не можешь. С фартом надо вовремя завязывать, если сердце к нему не лежит. Если его другое занимает. Мне это знакомо. Только то время и считал жизнью, когда Анна со мною была. Недолго. Всего-то чуть до двух лет не дотянул. В него, в это время, вся жизнь вместилась. Теперь — как пустая лодка, без гребцов и весел. И без воды…

— Все мы так тянем до поры, покуда на подводные камни не нарвемся, — поддакнул Цапля.

— На те, что тюрягой зовутся, — уточнил Дядя.

— Может, минует нас чаша сия? — поднял глаза к небу Цапля.

— Тебя — быть может. А меня — кто знает? Я вот сегодня странный сон видел. Вроде летел я высоко в небе. Но не птицей, таким как есть видел себя. Легко взлетал и парил над горами, над землей. Внизу красиво все, а мне небо покидать не хотелось. Видно оттого, что никому я на земле не нужен. Никто не ждет, добром не поминает.

— Я тоже часто летал во сне. Пацаном. Как полечу, так и обоссался. Потом меня, приземлившегося, колотили скопом. Чтоб в другой раз на землю не вертался, коль летать захотел, — разоткровенничался Цапля и умолк стыдливо.