«Вот, падла, обнаглел вовсе. Даже спиной к окну встал. Может, мусоров вызвал, чтоб меня накрыли?» — спохватился Дядя и свернул в первый же переулок. Оттуда кручеными улочками— в пивбар.

Там честная компания в полном сборе. Кипешатся, ботают о своих делах. Их главарь, одноглазый Ворон, официантку за зад пощипывает. А остальные ужираются до обморока.

Ворон, увидев Дядю, пригласил к столу. Оглянувшись по сторонам, спросил шепотом:

— Это твои мужика на кожзаводе гробанули вилами?

— Хрен их знает. А что?

— Ох и кипеж там поднялся! Баба мусоров вызвала. Та весь район обшмонали. С собаками носились. Накроют кого — крышка…

— Этот фрайер моих кентов заложил. Вот и схлопотал. Все по делу, — признался Дядя.

— Уловил. Значит, сам ты его замокрил. А я думал — кенты. Ну да схлопотал падла свое. А теперь ты послушай. Не суйся эти дни на железку. Там облавы будут.

— Засек, — согласно кивнул Дядя.

— Берендей с тебя калган снимет, когда нарисуется. Все его «малины» ты просрал. Никого не осталось. Как теперь дышать будешь? — спросил Ворон.

— Не всех. Есть кенты. И пусть твоя тыква за мой кентель не болит. Берендей найдет, как дышать, — оборвал Дядя фартового.

— Хотя я одного твоего видел. Вчера. По темпу.

— Кого?

— Цаплю. Он около универмага ошивался. Я подумал, что ты его на стреме держишь.

Дядю словно ветром сдуло. Он решил найти кента. Думал, что и его накрыла милиция. Он ведь был вместе со всеми в притоне. «Может, не один Цапля сумел смыться от легавых?»— радовался пахан, торопясь на старую хазу, где собирались его законники, когда в городе начинались повальные облавы.

Цапля в это время спокойно жил в доме Ивановны. Он вовсе не думал идти к кентам. Здесь, в старой хибаре, насквозь продуваемой всеми ветрами, было ему тепло и спокойно.

Здесь открыл он для себя простую и дорогую утеху от того, что он любим. И что пороки, за которые высмеивали его кенты, оказываются достоинствами. Ведь ни у кого на всем белом свете нет таких стройных и сильных ног, как у него. Так говорила Ивановна. Она любила его всего. Любила больше, чем саму себя. Она отмыла его. Приучила есть по три раза в день. Она понемногу приучала его к семье. И Цапля все охотнее шел ей навстречу.

Теперь он хоть изредка, но заходил в магазин за продуктами, Его уже не тянуло в ресторан.

Понравилось ему сумерничать у печурки, пить чай. А иногда, после бани, выпив по рюмке с Ивановной, поесть домашнего холодца с хреном, жареную рыбу и пельмени.

Его рубашки всегда были чистыми, накрахмаленными. И решил Цапля завязать с «малиной», уйти в откол навсегда, жить с семьей, где его восприняли и признали своим.

В тот день, когда фартовые завязли в притоне вместе с Дядей, Цапля поспешил домой. Из общака, который тащил он в чемодане, стянул фартовый пяток пачек сотенных. С такими деньгами по притонам не таскаются. И законник, сунув деньги под матрац, дышал спокойно.

Его исчезновение кенты приметили не сразу. Когда их везли в воронке. И поняли, что баба спасла Цаплю от горя, от тюрьмы, очередной ходки. Да и баба ли? Может, сама любовь? А значит, верно, что она творит чудеса.

Фартовые не ругали кента. Порадовались, что остался на воле. И когда за ними, скрежеща, закрылись железные ворота тюрьмы, иные из законников пожелали Цапле не загреметь сюда.