Дядя свернул за угол, хотел нырнуть в знакомую дверь. Но около нее старая дворничиха бранила ханыгу, грозилась ему милицией, не пускала в подвал.

Пахана уже ноги не держали от усталости. Хотелось упасть где-нибудь, закрыться от чужих глаз подальше и никуда не ходить, ни о чем не думать.

Тишина… Это то, о чем он тосковал всю жизнь. Чего ему всегда не хватало. О чем скучал и мечтал, к чему постоянно стремился.

Дядя сел на лавочке во дворе. Дальше идти не мог. Дворничиха, прогнав ханыгу, довольная, ушла домой. А Дядя шмыгнул в подвал. Найдя самый темный и самый теплый угол, лег прямо на шлак, которым были присыпаны трубы горячего водоснабжения, и задремал.

Он слышал через подвальное окно шаги прохожих — жильцов дома, разговоры старух на лавке. Раньше они каждому соседу кости перемывали, теперь тоже о ворах да бандитах судачить стали.

— Я, надысь, иду е магазина, глядь — милиция мертвяка волокет из сквера. Его бандиты убили. Говорят, в карты проиграли. За тыщу рублей.

— Наплели все. Это он с перепою. От спирта сгорел. Около него две пустых поллитры нашли, — уточняла вторая.

— Брехи это, бабоньки. Не от того он помер. Застал его у художницы ейный мужик. Вывел в сквер и как трахнет молотком по башке, так и насмерть уложил. Его теперь по всему городу ищут…

Дядя усмехнулся. Лег поудобнее. Раскинул руки. Пальцы ткнулись во что-то мягкое, теплое. Пахан схватил. В руку впились зубы. Фартовый стиснул в кулаке укусившее. Услышал крысиный крик.

— И здесь ты! Куда от вас деться? — швырнул Дядя смятый комок в противоположный угол. Там шорох послышался, писк, визг.

— Тьфу, черт! Как в склепе! Откуда вас такая прорва здесь взялась?

Дядя присел на пол. Из-под ноги крыса метнулась.

— Вот падлы мерзкие! Научились у нас от глаз людских по подвалам дышать. Ишь, вонь какую развели! Как в парашу окунулся. Коли не горе — не вернулся б сюда, — сплюнул медвежатник.

Прокушенная рука ныла. Дядя помочился на нее. Шикнув в угол, лег на прежнее место. Поджал под себя ноги. А вскоре уснул.

Он и не знал, что. спит под надежной охраной. Весь район, прилегающий к скверу, охранялся милицией. В подвал, где прятался Дядя, не вошли, лишь поверив дворнику.

А утром, чуть свет, проскользнул законник мимо постового, принявшего Дядю за жильца дома.

Ксивы у пахана были в полном порядке. И он не сморгнув, без тени страха, выдержал проверку документов в поезде.

Когда вышел на следующий день в Ново-Тамбовке, первым делом зашел в столовую, отоварился в магазине. И, спустившись к морю, пошел берегом, по серому, мокрому песку.

Волны, накатываясь на берег с шипением, заливали следы пенной, мутной водой, смывали их. Оставляя после Дяди ровный гладкий берег. Словно и не прошел здесь никто.

«Вот так и в жизни. Был ты иль нет, кто вспомнит? Ни заплакать, ни пожалеть, ни выпить за упокой души некому. Разве

кенты пошлют вдогонку десятка два грязных проклятий. А через пяток лет и вовсе забудут, что жил такой на свете. По Цапле и то баба, поди, выла. Дрозда, совсем негожего, хоть курва оплакала. На мою могилу кобель и тот не поссыт», — подумал Дядя и перекинул рюкзак с одного плеча на другое.

— Слава Богу, от Ярового смылся. Здесь он меня хрен сыщет. Нашел портсигар — вещьдок. Ну и нюхай теперь его. А меня здесь твои руки не достанут, — радовался Дядя.

Море монотонно шумело. Волны, как послушные кенты, кланялись в ноги, лизали сявками сапоги.

— Вот бы капать где-нибудь здесь в старости, забыв про фарт.

Пахан не торопился. Он всегда любил море. И хотя ни разу не пришлось жить у его берегов подолгу, всегда считал, что не стань он вором, сделался бы рыбаком.