Законник и не заметил, как морские волны неспешно прижимали его к прибрежным скалам.

Фартовый не придал этому значения, а прилив набирал силу постепенно. До Заброшенок оставалось километра четыре. Дядя был уверен, что успеет до прилива. И не зная, что над морем сумерки спускаются быстро, перешел в распадок, прибавил шагу.

Волны уже взгоняли его на скалы, подхлестывая с шипеньем, как кенты на разборке. Вот одна, Цаплей, размахнувшись, оплеуху отвесила. Вторая — Дроздом, в самое мурло плюнула. Ты ей хоть сто хренов за пазуху, знай свое — в бока, в спину толкает. Грозится, белея харей. Сатанеет от зла.

— У тебя же я ничего не взял. Песчинку с берега не поднял. За что же ты возненавидело? Иль за грехи захлебнуть меня хочешь? Так я и без тебя наказан. Одиночеством своим. Это всего хуже. У тебя вон сколько кентов — берег, скалы, ветер, чайки. А у меня никого. Кроме старости. Утопишь — поживиться нечем. Старость, как и грехи, со мной уйдет. Зачем я тебе? — забирался Дядя на скалы все выше. А море неумолимо настигало его снова, словно играло в догонялки.

— Отступись. Отпусти. Этот путь мой последний. Может, и не придется мне вертаться обратно. Сведет Берендей со мною свои счеты…

Но волны будто оглохли к голосу фартового. И били наотмашь все, что попадалось на пути.

Дядя взобрался на вершину скалы. Ветер прохватывал насквозь мокрую одежду. Срывал фартового со скалы.

Обсохнуть бы, согреться, да где? Кругом серый гладкий камень. Который лишь на могилах лежит, чтоб фартовые из них не вздумали выскакивать по ночам.

Этот камень для смерти. Жизни здесь зацепиться не за что. Ни одной трещины.

Пахан понял: коль хочешь выжить, придется здесь скоротать всю ночь. Оставшийся путь он пройдет завтра утром.

Дядя ощупал скалу. Искал, где можно лечь, чтоб не сдул его ветер в море. Нашарив небольшую ложбинку, лег в нее, как в гроб. Но через час вскочил: бил озноб такой, что зуб на зуб не попадал.

Как доскрипел и дождался утра, не помнил. Едва рассветная полоса прорезалась над морем, скатился Дядя со скалы вниз, потер ушибленные бока, ощупал, целы ли руки, ноги, и поплелся по берегу, возненавидев море за эту ночь.

Заброшенки он увидел сразу, едва свернул за мыс. Поначалу оторопел. Не поверилось. Вверху на сопке не горбатый сараюшка, а настоящий пятистенок стоял, уперевшись упрямым лбом в восход и улыбался ему широким, мордастым лицом.

Бревно к бревну, как пальцы в руках, как купюры в пачке— не вытащить. Стекла в окнах светятся синью занавесок.

«Знать, баба там. Берендею на что окна тряпьем завершивать от моря, от себя самого? Такое лишь дуре в голову взбредет», — сплюнул Дядя. И остановился огорошенно, увидев могилу с высоким березовым крестом, с оградкой. На могиле неброских цветов букет.

«Вот где ты, кент мой! И здесь я опоздал. Прибрала и тебя судьба лихая. Сложил кентель вдали от нас. Фрайера хоронили. Поди и сгубили они душу твою фартовую. Если б знали, кто ты был! О Господи! За что последнюю надежду отнял? Зачем пахана лишил? Ведь без него все фартовые — что без мамы родной остались. А и я как теперь дышать буду? Только на него вся моя надежда была. Теперь куда податься мне? Пойду в дом, спрошу людей. Может, помнят они о Берендее, знают, как отошел. Раз цветы стоят — жива и память… Он и тут, видать, паханил всласть. Не то что я», — склонил голову перед могилой Дядя. И вглядевшись в холмик, понял, что покоится тут человек уже не первый год.

«А мы тебя со дня на день ждали. Гульбищем хотели отметить возвращение. Ан вот как? Мне кенты тобой грозились, что кентель с плеч руками свернешь, разборку устроишь, живьем не выпустишь. А тебя самого в живых нет. Знал бы я, когда хилял сюда, что ты давно уже жмур…»

Ветер шевелил цветы на могиле.