Ветер обдувал белый крест, свистел в оторвавшейся бересте.

«С чего ж ты окочурился, кент? Почему не дотянул до воли? Кто приморил? Иль самому опаскудела фортуна наша?» — говорил Дядя, стоя на коленях перед могилой, сминая в горсть порыжелую, мокрую кепку.

— Чего тут погост соплями мажешь, чего здесь ползаешь? — услышал Дядя за спиной внезапное. Он оглянулся и, охнув от неожиданности, плюхнулся на задницу: перед ним стоял Берендей.

— А тут кто? — вместо приветствия спросил Дядя, толкнув в могилу заскорузлым пальцем.

— Друг мой.

Фартовый вскочил, отряхнул с колен налипшую землю. Подошел к Берендею. Пощупал его. Не померещилось ли? Но тот, поняв, рассмеялся:

— Съехал ты, что ли? Да не окочурился я покуда. Живой. И не собираюсь сдыхать теперь. Не пяль зенки! Это я! И не я! Но коль возник ты, Дядя, давай в дом, там и потрехаем! — подтолкнул фартового на утоптанную тропинку Берендей и пошагал рядом.

Дядя, не веря глазам, смотрел на Берендея. Тот шел размашисто, упруго, легко.

— Скоро к нам нарисуешься? Ходка-то со дня на день кончается. Я за тобой.

— А я давно свободен, — хохоча ответил Берендей.

— Как? — не поверил в услышанное фартовый и остановился, будто пораженный громом.

— Пошли, — потянул его Берендей в дом, но Дядя уперся:

— Свободен? А почему тут капаешь? Зачем? Ведь ты — пахан!

— А ты сначала спроси, нуждаюсь ли я в том?… Третий год дышу тут вольно. И вас из памяти вышиб вовсе. И не жалею о том.

— Не жалеешь? — не верилось Дяде.

— Жизнь одна. Она, кент, больно короткая, чтоб в ней постоянно грешить, ошибаться и расплачиваться за то. На радости земные времени у нас не доставало. За удачей гонялись, а она, как вода между пальцев, уходила. А я, к тому же, слово дал, что завяжу с фартовыми. И завязал. Навсегда обрубил с законными, — кивнул Берендей в сторону могилы и продолжил — Ему пообещал. Перед смертью. Ты его видел. Бедный Федька, его Белое Эхо погасил. А твою Анну угробил Пан. Белое Эхо сам мне в том признался. Ее в карты проиграли. По счету. Девятого пассажира на трапе. Случайное совпадение. Но не ищи

Пана по зонам. Он жмур. Я его… Он в один день с Федькой отошел.

Берендей в секунды не узнал Дядю. Тот посерел с лица. Глаза потухли. Фартовый не мог поверить. Он закрыл лицо руками, шатаясь, словно пьяный, пошел к могиле.

— Да куда же ты? Вернись! — схватил его за плечо Берендей.

— Проиграли… Девятая… Случайность… Белое Эхо, — все это крутилось в мозгу колесом.

Анна… Он столько лет искал виновника ее смерти. Нашел. И замокрить не может. Опять опоздал. На годы, на целую жизнь…

Берендей молча смотрел на поседевшего, состарившегося Дядю. Ведь вот и его ожидало такое. И он под занавес жизни мог остаться зверем-одиночкой, без имени, без угла, без семьи, с одной лишь кликухой.

Судьба убедила Берендея: чем туже, тяжелее мошна, тем холоднее и сиротливее в сердце.

С пороками надо расставаться сразу. Признав их, — вырвать, как болячку. И не оглядываться, не вспоминать. Коль чувствуешь себя человеком — начать все заново, как ходить — с первых шагов. Пусть косолапя, вспотычку, шатаясь, но самостоятельно, осознанно жить заново. Не всяк на то способен. Ведь зачерствелое избитое сердце больнее болит от каждого ушиба.

Берендею тоже пришлось это пройти и пережить.

— Андрюша! Андрейка! — послышался голос с берега. Берендей, вздрогнув, бросился к тропе, что вела к морю.