Берендей нагнулся к поленнице и вдруг — словно вспомнил:

— Клевых отпустил? Дал им на старость башлей?

— Оглобля сама откололась. Колеса выиграла. Ей грев не нужен. В новой хазе теперь. С нами не кентуется. Остальные — кто как может дышат.

Берендей закончил выкладывать поленницу. Прикрыл ее рубероидом.

— Пошли. Лодку мне просмолить надо, — прихватил ведро со смолой Берендей и опустился вниз, не оглядываясь на Дядю.

Набрав плывуна на берегу, Берендей разжег костер, поставил в огонь смолу, чтоб грелась. Подтянул лодку вместе с Дядей, перевернув ее, сели на опрокинутое днище.

— Я, когда Федя умер, один остался. Промысловики в Но- со-Тамбовку уехали после сезона. А я захворал. Да здорово меня прихватило. Два дня чуркой лежал. Да и кто я людям, чтоб обо мне заботились? Сколько горя им причинил! Лежу я тогда, что дерьмо средь полыньи. От фартовых отшился, к людям не пристал. Ну, думаю, сдохну, как собака. А тут Никифор вместе с женой навестить приехал. Харчей привез полную лодку. Ну и выходили меня. Как над своим бились целую неделю. Они, а не вы к жизни вернули, когда я сам уже на ней крест поставил.

— Нам, кент, тоже хреново приходилось, — оправдывался Дядя.

— Ты знаешь, помню один день. Наверное, кризис наступил. Между бредом и явью побывал. И виделось мне, вроде Кабан меня замокрить вздумал, а Яровой на него белую простынь накинул. И стал он совсем маленьким до смешного, как детская игрушка.

— Нет Кабана, — прервал Дядя, подняв глаза к небу.

— Я так и понял, — вздохнул Берендей и продолжил — Мне и теперь еще иногда «малины» снятся. Бухие законники, кир до упаду. Видно, до смерти в памяти своей носить вас буду, как беду, как потерянные годы. За них я теперь вознагражден. Сыном! Разве может с этим мальчуганом что-то сравниться? Никакой общак его не перевесит…

Дядя сидел, задумавшись. Наблюдал, как тщательно шпаклюет лодку Берендей.

Новая посудина рассохлась, дала течи по бортам. Берендей замазывал каждую старательно.

Ему было для кого беречь свою жизнь, для кого стараться. Его лодка уже выдержала штормы и не потонула. Нашла и в море свой курс. Теперь уж удержится. А вот Дядя…

Его крутило в мутной воде не раз. Тонул, погибал и все же выживал. А зачем? У его судьбы потерян якорь. Его уже не найти, не подвесить. Цепь поржавела. Не удержит…

Была Анна. Все бы наладилось. Но случись ожить ей теперь, ничего уже не изменила бы.

Дядя смотрел на море серое, похожее на долю фартовую, на жизнь — без радости, на сердце — без тепла.

— Ты часто в море выходишь? — спросил Берендея.

— Я — рыбак. На ставном неводе все лето работаю.

— Значит, определился здесь насовсем?

— А как ты думал? Стал бы я иначе этот дом строить, семью заводить, — рассмеялся Берендей.

— Да, все о своей доле заботятся. И только я не задумывался, — вздохнул Дядя.

— А вообще, как ты думаешь жить дальше? Куда подашься, что делать станешь? — поинтересовался Берендей.

— В Южный мне нельзя. Яровой на хвосте повис. Пасет на каждом бздёхе. Ему в лапы, значит, «вышка» обеспечена. Если и не накроет, все равно, без кентов и башлей дышать нечем. Одному фартовать трудно. Удачу потерял. А начинать заново — опоздал.

— Так куда подашься? — уточнил вопрос Берендей.

— В Оху. Сколочу из кентов «малину» и начну фартовать. А там свои из ходок придут. Без дела не останусь. Я ведь фартовый.