горячился, а по закону все делал. Срок, правда, небольшой. Но обидно было. Вот и прикололся к фартовым. А там пошло- поехало… Так и не вернулся домой. Чтоб еще на какую паскуду не нарваться. Ну, этого встречу — ожмурю за милую душу. Я ему и трибунал, и воровская сходка… В одном лице.

, — Не кипятись, кент, вместе мы это устроим. Понимаю тебя. Мы, воры, что ни говори, нужны людям. Для их же здоровья. Не даем жиреть. Чуть кто начал салом обрастать, мы и тряхнем, чтоб вес скинул, жир стряхнул. Ну, поплачет, да деваться некуда. Больше вкалывать будет, чтоб опять кубышку наполнить. Так и денег больше в обращении. Не даем мы им в сундуках оседать.

— Да что там молотить? Я у себя в Южном кого трясу? Жулье, деляг всяких, спекулянтов, барыг, миллионщиков подпольных, какие анашой промышляют. Таких, кто грабит и люд, и страну. А потом казне через кабаки возвращаю, — философствовал Берендей.

— Так все мы эдак, в основном, — поддержал Привидение.

— Мне то досадно, что я в свои семнадцать лет первую «маслину» получил от полицая, когда в партизанах был. Ведь не от немцев. И этот, падла, такой же. Ему и деньги не столь важны, как это свое — зверье справить. Почуять себя хозяином душ человечьих. Стоит, мол, пожелать и выпущу наружу с воем, — бледнел Берендей. И добавил — Я его, суку, покуда не изловлю, домой не ворочусь. Нельзя мне его живым оставлять. Не могу, чтоб рядом, по моей земле, паскуда ползала.

— Ты не кипятись. Того змея холодным умом взять надо. Чтоб наверняка, не дать ему выскользнуть, — охладил Берендея Привидение.

— Усеки, захочешь его к себе в «малину» взять — и тебя не пощажу, — предупредил Берендей.

— А ты не грозись мне! Покуда не я у тебя в гостях. Да и на кой хрен сдался мне тот Удав? Не будь он полицаем — еще кто знает. Но и своих мокрушников в шорах держу, не велю пускать кровь попусту, без крайней на то надобности. В смертники кому охота греметь? Мы ж себе не враги.

— Одно я не пойму, где у этого Кляпа мозги? Неужто, зная это, держит Удава? А может, не знает, — размышлял вслух Берендей.

— Знает. Иначе — не мотались бы, как дерьмо в проруби. Знает, потому и прячет своего кента. Такой же гад, коль закон наш в наглую нарушает. Ведь был в тюряге — не может не знать. Потому спрос с них — один на всех. И Удава держит от того, что теперь уж деваться стало некуда… — Привидение выругался грязно.

— А как ты вызнал, что именно Кляп к Охе твоей пиявкой присосался?

— Послал гонца в «малины» Приморья. Там его враз высчитали: Кляп у тебя беспредельничает, сказали, — ответил Привидение.

— Ты знаешь, народ тут у тебя в городе особый. Сердечный какой-то. К приезжему душу имеет. Живут без страха, хоть и трясешь ты их.

— Не так уж и трясу. Кляп, падла, мокрушничает, а слухи— про меня идут. Так вот бабку одну за иконы угрохал. Иконы, конечно, хорошие, старые. Только я до них не охочь. Потом — кенты из Владивостока с гонцом передавали — иконы эти, по описанию, через барыг на суда иностранные попали. За валюту, само собой. А мне эта валюта и даром не нужна. Ясно — Кляп наследил. А чекисты мне на хвост сели. Что ни говори — контрабанда… Есть тут один… Он и по монетам одного старикашки дело крутит. Тот сам себя жмуром сделал, когда его обобрали. Но не в том дело, а в монетах. Видать, большой понт Кляп с рыжухи этой имел. Его работа, больше некому. И, чую, не обошелся без Дяди в этом деле. Жаль, что в жмурах уже Дядя, а то б вывел на Кляпа нас.