— Получишь, чего суешься! Заметано ведь. Ты мне того фрайера поначалу дай. Потом тяни лапу, — оборвал Берендей.

…Вечером, когда серые сумерки, сливаясь с бараками Сезонки, приглушили шаги и голоса прохожих, чувихи вышли на промысел.

Неподалеку от магазина на ящиках из-под вина под тусклым фонарем вместе с кентами забивал «козла» Дамочка, не выпуская из виду ни одного прохожего, ни одну из чувих, стоявших возле магазина.

Берендей наблюдал за Колькой из окна. А тот весь превратился в слух и зрение, словно барбос, почуявший кость, которую может вырвать у него властная рука.

Да и как тут быть иначе, как не потеть, не настораживаться, если на кон три куска поставлены! На них уж не портвейн —

водяры можно нажраться. Да так, что всей «малине» на неделю гудежа хватит. На закусь не кильку в томате, а балыка принести можно. С луком и с картошкой! Да колбасы! Впрочем, закусь — не главное. А вот башли… У Кольки даже спина взмокла от ожидания. Неужели и в этот раз фортуна обнесет его фигой? А выпить так охота, аж в кишках холодеет. Но под столом в комнате — тихо. Лишь пара пустых бутылок. Одну — Берендей выдул. Что делать? Не угостить хозяина «малины»— обидеть его. Можно и на кулак Привидения нарваться за жлобство.

Дамочку даже передернуло от такой мысли:

«Ладно, хрен с ними. Вот только бы фрайер нарисовался».

— Хиляет, — тихо прошелестел один из кентов, кивнув головой в узкий проулок Сезонки. Уши Дамочки вмиг загорелись жаром, словно у пса — торчком встали.

Колька искоса наблюдал за человеком, направляющимся в магазин. Шел он торопливо, поминутно оглядываясь по сторонам. Будто опасаясь кого-то, держался подальше от домов, поближе к середине улицы. Увидев фартовых, замедлил шаги, словно раздумывая, не повернуть ли назад. Но убедившись, что те не обращают на него ни малейшего внимания, нырнул поспешно в магазин.

Дамочка встал с ящика, заложив руки за голову, потянулся. Увидев условный знак, из барака большой тенью выскочил Берендей. Свернул в указанный проулок. Прикинулся столбом.

Дамочка, собрав домино, складывал его в коробку, не торопясь. Ему хотелось знать, видеть, как работают большие воры. Он много знал о том понаслышке, но никогда не бывал с ними в делах. Так хоть увидеть, подсмотреть…

Чувихи заегозили на крыльце. Зашевелились. Поправляли юбки, поддергивали лифчики. И едва незнакомец вышел из магазина, бросились к нему со всех ног собачьей сворой:

— Угости, миленький, — дергали бутылку из кармана.

— Не хочешь ли со мной на ночку?

— Приглашаю в гости…

— Хотел бы, да нечем мне вас радовать. Приятель ждет. Получку обмоем, — отказывался мужик.

— Отмазываешься, падлюка! Вон сколько набрал, а нас угостить не хочешь, жлоб! — выкрикнула одна из чувих. Вторая ухватилась за сумку, полную бутылок: — А ну, девки, свой навар сами возьмем!

— Я тебе возьму, блядища лохматая! Отдай, курва, сумку! Не то схлопочешь! — поднял мужик кулак над головой чувихи.

— А ну, попробуй — ударь, мурло твое поганое! Ударь! — подошла чувиха вплотную. Свирепый удар отшвырнул ее к ногам чувишьей своры.

Дамочка в один кошачий прыжок оказался рядом. За ним и кенты подоспели. Под крик и брапь чувих молотили чужака молча. Не успокоились, когда тот, свалившись в пыль дороги, закрыл руками избитую личность.

— А ну, отвяжитесь, сучье племя! Щипачье шакалье! — грохнул Берендей, подойдя. И, подняв лежащего на ноги, придержал едва, чтоб запомнить его лицо, и вернул ему сумку с бутылками.

Мужик, шатаясь, поплелся в проулок, поминутно вздрагивая спиной.