Полицейские особого рвения не проявили. Ребята к моменту их прибытия скрылись в подъезде Ника, и тот передал дилера с рук на руки, продиктовав свои контакты. Информацию, полученную от барыги, оставил при себе: и ежу понятно, что менты куплены и в курсе происходящего. Без них придется разбираться.

Когда полицейские уехали, Ник устроил импровизированное совещание здесь же, на детской площадке. Гришку прогнать не удалось. Гопник с уважением косился на Коня и предлагал всем «дернуть по пиву». Ник смирился с его присутствием, как мирятся с назойливым тявканьем болонки.

Дальнейшие действия были просты и понятны: не полагаясь на ментов и не выжидая удобного случая, брать барыг. Обзвонить ребят из других районов, написать всем, вытащить на морозные улицы «щитовцев» и примкнувших (этим должны заниматься командиры ячеек). Проверить бабку-дилершу, завтра утром выставить у школ наблюдателей.

Шансов, что кого-то поймают, почти нет. Сегодня же все наркоманы округи будут в курсе, что барыгу схватили и он своих сдал.

Но распугать шушеру получится. И это будет только начало.

Информация ползла по Сети, командиры собирали своих бойцов, и Ник чувствовал, как тепло движения, радость творения, энергия бунта концентрируются на нем.

Глава 5

СРЕДИ ЧУЖИХ

По закону Нику полагалось еще две недели отработать в институте, но Опа не то чтобы навстречу пошла, а процедила сквозь зубы: «Не смею задерживать, господин лидер движения», — и швырнула на стол трудовую.

Ник шел знакомыми коридорами, заглядывал в аудитории — прощался. На кафедре философии сидел грустный Алексанян, олицетворяя тщету всего сущего.

— А-а, это ты, — протянул он, когда Ник открыл дверь, — а я думал, меня убивать пришли. В магазине в лицо шипят, студенты глаза отводят… А я даже не мусульманин! Впрочем, я всегда говорил: дальше будет хуже. Жди прихода фашистов к власти.

— Я две недели отрабатывать не буду, — сообщил Ник жертве национализма. — Все, трудовую забрал.

Алексанян поднял на него взгляд. Присмотрелся. Несколько раз моргнул. Ник заподозрил, что неприятности у него «на лице написаны».

— Что случилось? — Алексанян, до того сидевший на стуле, поднялся и положил руку на плечо Ника. — Что произошло, друг?

— Брат в больнице, — честно ответил Ник.

— Плохие шутки у тебя… Погоди, Лешка в больнице?! Ник, скажи, что ты шутишь! — Артур тряхнул его. — Скажи, что это неправда!

— Правда, Артур, правда. — Ник заставил себя улыбнуться. — Я справлюсь. Брата вылечим, а тех, из-за кого… В общем, разобрались.

Это была не то чтобы ложь, однако и не совсем правда: разбираться только начали, но сейчас, на волне ненависти к «нерусским», не нужно было втягивать в это Алексаняна. За Лешку Ник почти не беспокоился — пацаненок шел на поправку, раскаивался и боялся братского гнева и маминых слез.

— Ник, всё, что могу, ты же знаешь, всё сделаю! У нашей семьи есть деньги. Если надо — обращайся. Врачи за бесплатно лечить не станут, за бесплатно они и не подойдут к больному.

— Ты преувеличиваешь, как всегда. Но я обращусь, если что… Ладно, Артур, жизнь продолжается. И мне нужно на новую работу. Созвонимся!

Артур с силой хлопнул Ника по плечу — проявил дружеские чувства и южный темперамент.

Прозвенел звонок, коридоры опустели, и Ник покинул институт, ни с кем больше не попрощавшись.

Пассажиры нервничали. Час пик кончился, на кольце народу было немного, но в воздухе висело напряжение, такое сильное, что волосы на руках вставали дыбом.