Я нашел Джо вообще только потому, что двигался медленно.

Благодаря изгибу дороги здания тотализатора и бара стояли не на прямой. Пространство между ними узкое, почти щель, дюймов восемнадцати по фасаду, затем расширялось, так что у самого забора бар и тотализатор отстояли один от другого фута на четыре, а то и на пять.

Я поглядел, проходя, в эту щель и увидел Джо. Но я не сразу и узнал его, только когда подошел ближе.

Сначала я просто увидел человека на земле в углу, образованном стеной тотализатора, и подумал, что он, может быть, болен или пьян, и подошел узнать, не нужна ли ему помощь.

Человек лежал в тени, но что-то в очертаниях его тела и в тряпичной его неподвижности заставило меня узнать его.

Он был жив, но уже едва дышал. Ярко-красная пенистая кровь текла из носа и из уголка рта, щека тонула в луже крови на заросшем травой гравии. Его круглое лицо, как ни странно, сохранило выражение капризного недовольства, как будто он не понимал, что все случившееся с ним было нечто большее, чем временное неудобство.

Черная толстая рукоятка ножа нелепо торчала из рубашки Джо в желтую и белую клетку, чуть наклоненная вниз от грудной кости, - удар пришелся в солнечное сплетение. Вокруг этого места запеклось немного крови, нож вошел всем лезвием.

Глаза Джо были открыты, но взгляд блуждал и уже стекленел.

Я настойчиво позвал его:

- Джо!

Он повернул ко мне глаза, они остановились на моем лице, и я понял, что он узнал меня. На щеке его дрогнул мускул, губы раскрылись. Он делал огромное усилие, чтобы заговорить.

Алая кровь вдруг потоком хлынула из ноздрей и застыла бездонной чашей в открытом рту. Он издал слабый, задыхающийся звук, и по его мальчишескому лицу разлилось выражение глубокого изумления. Потом кожа его побелела, глаза закатились.

Несколько секунд выражение его лица говорило: «Это несправедливо». И лицо еще хранило складки, привычные для него в жизни.

Борясь с тошнотой, вызванной сладковатым запахом крови, я закрыл ему пальцами глаза и присел на корточки, беспомощно глядя на него.

Я знал, что это бесполезно и что я ничего не найду, но все-таки ощупал карманы его пиджака в поисках клочка коричневой бумаги, которую он хотел мне показать. Смерть Джо была бы бессмысленной, если б бумага оказалась на месте. Коричневая бумага. Я подумал, это могла быть обертка бандероли от денег, которые получил Джо. Яснее ясного. И что-то было на этой бумаге, что, по мнению Джо, помогло обнаружить наконец пославшего ее человека. Почтовая марка? Адрес? «Что-то связанное с курятником», - сказал Клем. Пит сказал: «Чичестер». Ни то, ни другое не имело смысла. По мнению Клема, для Джо это слово тоже не имело смысла, и он просто хотел показать его мне, поскольку уже решил это сделать.

Он всегда был слишком болтлив во вред себе. Он не был сообразительным, не то что скрытным. Он мог бы позвонить мне по телефону, сделав свое открытие. Вместо этого он размахивал бумажкой перед всеми в Ливерпуле;

И кто- то принял жестокие меры, чтобы он не показал эту бумагу мне.

- Бедный, глупенький болтун, - сказал я тихо, обращаясь к его неподвижному телу.

Я встал и пошел обратно к трибунам. Голос комментатора бубнил в громкоговорителе, лошади приближались ко второй открытой канаве, это означало, что скачка наполовину закончена и мне надо торопиться.

Последние пятьдесят ярдов до конторы я бежал бегом. Я открыл дверь. Невзрачный седой человечек в очках, сидевший за столом, вскинул голову, вздрогнул, поднял в воздух перо, а бумагу, на которой писал, прикрыл ладонью. Это был секретарь конторы ипподрома.

- Мистера Ролло нет? - спросил я бессмысленно, оглядывая пустую контору.

- Он смотрит скачку. Чем могу быть полезен? - Сухой голос, сухие манеры. Не тот человек, которому хотелось бы сообщить об убийстве. Но это надо сделать. Стараясь говорить спокойным голосом, без спешки, я рассказал ему просто и ясно, что Джо Нантвич лежит мертвый между тотализатором и баром, с ножом, воткнутым в легкие.