– Пушкина?! – не поверил Юрий. – И Дергунов не понял?

– Не-а, – с довольным видом ответил Мирон. – Даже не заподозрил. Ну, конечно, это было не “Буря мглою небо кроет…”, так что Дергунову простительно. В общем, месяца полтора эти два клоуна нас развлекали. Димочка взял привычку эти листочки со “своими” стихами будто бы невзначай повсюду забывать, а Дергунов найдет такой листочек, почитает-почитает и аж синеет весь, как вурдалак. Зубы стиснет, голову вздернет вот этаким манером и поскакал, значит, ответ рожать. Очень может быть, что Димочка таким способом в конце концов и сделал бы из него поэта, да зашел как-то на беду к нам один шибко грамотный посетитель и углядел один из Димочкиных листочков. Кто это, говорит, у вас в редакции так хорошо Пастернака знает? Что было… Я до вечера в кабинете взаперти просидел: Дергунов справедливости требовал, а у меня, как вспомню, ну прямо истерика начинается. Какая уж тут справедливость!

– Да, – сказал Юрий, сдерживая улыбку, – справедливостью тут не пахнет. Жалко Дергунова.

– А меня тебе не жалко? – возмутился Мирон. – Это ведь еще не все. Дня через три после скандала звонит мне редактор одного литературного альманаха и, натурально, с претензией: что это за Дергунов у тебя такой? Он, говорит, весь отдел писем с ума свел своими поэтическими экзерсисами и ссылается при этом на тебя – дескать, ты посоветовал дерзать. Потом еще один позвонил, и еще… В общем, та еще получилась эпопея. Это сейчас смешно вспоминать, а тогда, помнится, я уже начал подумывать, как бы мне их обоих половчее удавить, рифмоплетов этих недоделанных.

– Верю, – сказал Юрий, гадая, к чему бы эта притча. – У меня тоже частенько возникает такое желание.

– Ха! У него, видите ли, желание… Ты их просто наблюдаешь время от времени, а мне ими приходится руководить. Впрочем, ты ведь был офицером, так что наверняка знаешь, о чем я толкую.

– Разумеется. – Юрий кивнул. – У офицеров даже есть такая поговорка: солдата куда ни целуй, все равно попадешь в задницу. Но это у глупых офицеров. У бездарных, прямо скажем.

– Сволочь ты, Юрий Алексеевич, – обиженно сказал Миронов. – Называется, утешил. Но вернемся к нашим баранам.

– Да, – согласился Юрий и бросил довольно откровенный взгляд на часы. Раненая лопатка ни с того ни с сего вдруг снова принялась ныть, как гнилой зуб. – Давай вернемся. Помнится, мы говорили о том, что приставлять Дергунова нянькой к Светлову было бы, по меньшей мере, неразумно. По-твоему, разумнее будет поручить эту почетную миссию мне? А ты не боишься, что мне захочется с ним рассчитаться?

– Вот этого я как раз и не боюсь, – усмехнулся Мирон. – Ты из тех солдат, которые ребенка не обидят. У тебя это на лбу написано. Большими буквами. Ты его можешь сколько угодно не любить, но это не помешает тебе делать свое дело с максимальной отдачей. Тем более что тебя никто не заставляет с ним целоваться. А я тебе за это деньжат подкину… Ну как, по рукам?

– Если ты заговорил про деньги, значит, аргументов у тебя не осталось, – заметил Юрий.

– Да, – согласился Миронов, – это был последний козырь в моей колоде.