— Ни, хлопцы, мы его в Днепру утопим!

   — Шоб ему трясучка, окаянному, приключилась.

Со сторон неслось такое срамословие, что Пчеломед пожалел о согласии выйти на круг: «Сказал бы кошевому да в обрат. Всё равно этого гетману не перескажешь. А перескажешь, кнута заробишь».

С бочки посланец слез мокрый, как мышь из пива. И на обратном пути к гостевой избе его едва не поколотили, придравшись отчего-то к его лампасам.

   — Ишь, высветился, злыдень.

Кошевой не появился, и где он, никто не мог сказать или не хотел. Старый казак принёс глиняную миску с кашей и, молча поставив на стол, ушёл, не сказав ни слова.

Пчеломед догадался, что это его обед, но нигде не мог обнаружить ложки. Подождав некоторое время о надежде, что ложку принесут, он подступился к миске. Сперва попробовал через край, но лишь перемазался, и тогда, сложив два пальца по-старообрядчески, стал ими орудовать, как ложкой, гордясь собственной находчивостью и стыдясь такого своего свинства. И каша-то пшеничная была приготовлена разве что для свиней, но Пчеломед понял, что именно она и является основной пищей для запорожцев и что если б и он поел её с неделю, то, наверное, тоже взбесился бы и срамословил начальство не хуже сегодняшнего круга.

Спал он на лавке, подложив под голову свою дорожную сумку. Утром опять принесли ему ту же кашу, и опять без ложки.

   — А ложки нет, что ли? — спросил он казака.

   — Ложка, как и сабля, у каждого своя, — отвечал тот.

На этот раз он приспособил вместо ложки какую-то щепку, найденную у печи. Вскоре явился пьяный казак и сказал Пчеломеду:

   — Ходим до кошевого. Он зараз выдаст тебе ответ для гетмана.

Пчеломед пошёл за казаком. Когда вошли в избу, за столом сидели пьяные кошевой, писарь и есаул, а перед ними наполовину опорожнённая четверть с горилкой.

   — Ну-у — насупится Серко, — ты понял на кругу, что нужно гетману?

   — Но там только бранились.

   — А ты что хотел? — трахнул Серко кулаком по столу, что едва не упала четверть с горилкой, и тут же, вскочив, подбежал к Пчеломеду, схватил за грудки, прижал к стене. — Да я тебя! Ответа захотел? Дайте мне саблю я снесу ему башку к чертям собачьим!

Но пьяное застолье не спешило подавать саблю, хотя у есаула она была при себе. А кошевой, продолжая трясти посланца, как грушу, кричал распаляясь:

   — Да я зайду от Стародуба, подыму весь Низ, я задам перцу твоему гетману. Он помнит Серка, сучье вымя. Я присягал великому государю, царю. Пусть приедет сюда Самойлович, пусть приедет и поклонится войску запорожскому, вот тогда мы и признаем его над собой. А если придёт Петро Дорошенко, то он станет нашим гетманом, пойдём за его бунчуком. А твоего Самойловича побоку, пусть катится от нас ко всем чертям.

   — Иван, будя, — сказал есаул, разливая по кружкам горняку. — При чём хлопец? Его послали, он сказал, шо велели, а ты с него душу вытрясаешь.

Серко отпустил Пчеломеда, прошёл к столу, сел и скомандовал есаулу:

   — Налей же ему, гость, чай.

Есаул засмеялся, стал наливать Пчедомеду горилки.

   — Кто ж так гостей трясёт, Иван?

   — То я не гостя, гетмана тряс, шоб вин сказывся. Чего стоишь? — обернулся к посланцу. — Сидай к столу, да сердце не держи на Серка. Ну!

Ещё с вечера князь Голицын предупредил Фёдора, что завтра в Думе надо обсудить просьбу голландского посланника касаемо персидского шёлка.