— Ты прав, государь, — согласился Стрешнев. — Но архиепископ Баранович, узнав о челобитной Адамовича, нарядил суд из архимандрита и протопопов, дабы тот решил это дело.

   — Ну и что решил суд?

   — Он не состоялся но причине той, что Адамович бежал на Москву жаловаться.

   — Хэх, — усмехнулся устало Фёдор. — Почему это Москва должна всех рассуживать? Где сейчас этот протопоп?

   — Он в передней уже.

   — Шустр, вельми шустр иерей. Родион Матвеевич, позови его. Что он нам скажет.

Адамович, войдя в Думу и увидев впереди па престоле царя, пал на колени, гулко стукнулся лбом об пол.

   — Прости, великий государь, что обеспокоил тебя такой малостью. Прости.

   — Ну раз обеспокоил, говори. А прощения знаешь у кого надо просить. У Бога.

   — Не нужны мне те местности, государь. Не нужны.

   — Как? — удивился Фёдор. — Только что мне сказывали, твою челобитную на архиепископа черниговского.

   — Бес попутал. Прости, государь. — И Адамович опять ударил лбом об пол. — Прости, за ради Христа.

   — Так чего ж ты хочешь? Объясни.

   — Я хочу воротиться к своей пастве великий государь.

   — Так ворочайся.

   — Но там наряжен суд надо мной, я боюсь не лишат ли меня сана за моё корыстолюбие Заступись, великий государь.

   — Ладно. Встань, пожалей лба своего. Я напишу Барановичу, чтоб не судил тебя, сам раскаиваешься.

   — Бес попутал, государь. Очи замстило, забыл заповеди Христовы. Прости.

Протопоп вышел задом, кланяясь в сторону престола Фёдор взглянул на подьячего, сидевшего за столом с всегдашней готовностью — перо в руке, лист на столе, кивнул ему:

   — Пиши. «Святой отец, только что был у нас протопоп Адамович и бил нам челом со слёзным прошением, что он тебя, своего пастыря, прогневил и повеления его, страха ради, не исполнил; я, великий государь всея Руси, прошу тебя, святой отец, для милосердия Божия и для государской милости отпустить протопопу его бесхитростную вину и пусть живёт по-прежнему в пастве».

   — А я бы… — подал голос Иван Богданович Милославский, только что вытащенный роднёй из Казани, — а я бы задал этому протопопу батогов с полсотни, чтоб впредь не повадно было кляузничать на высших лиц.

   — Но он раскаялся, — сказал царь. — Искренне раскаялся, а на это не всяк способен. Родион Матвеевич, я вижу у тебя в руках другую челобитную. От кого она? О чём?

   — Это, государь, от полковника стародубского Петра Рославца. Тоже из Малороссийского приказа принесли.

   — Беспокойная ныне сторона Малороссийская, — вздохнул царь.

Хованский не замедлил поддакнуть государю по-своему, по-таратуйски.

   — И не говори, великий государь, эта сторона чирей на заднице у Руси.

Бояре дружно прыснули, а увидев, как улыбнулся царь, заржали жеребцами стоялыми.

   — Ну, Иван Андреевич, ну, отчебучил.

Посмеялись, словно встряхнулись, далее слушать готовы.

   — Читай челобитную, Родион Матвеевич, мы слушаем, — сказал царь.

   — «После велика дня, — начал читать Стрешнев, — прислал ко мне в стародубский полк гетман Иван Самойлович заднепровских казаков, которые перешли на его сторону Днепра, пятьсот человек.