Подписав письмо, государь снял Шапку и сказал:

   — А теперь, Василий Михайлович, пожалуй с нами на обед.

Бояре дружно поднялись с лавок и стояли в ожидании, когда из палаты выйдет государь с приглашённым Тяпкиным, чтобы последовать за ними в трапезную.

Тяпкин заехал вначале в Курск к князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому. Князь показал гостю солдатские казармы, кухню и артиллерию. На вопрос о Чигорине отвечал твёрдо:

— Чигорин оставлять ни в коем случае нельзя, тем более разорять его будет бесславно и от неприятеля страшно, и Киев будет беззащитен. Да и сколько жизней за него положили. И вдруг оставлять. Я не согласный.

   — А как в отношении снабжения его ружейным припасом и хлебом?

   — Об этом надо снестись с гетманом.

   — А сколько надо послать туда людей ратных и казаков?

   — И это я не могу один решить, не списавшись с Иваном Самойловичем. Он очень не надёжен на казаков, видимо, надо больше московских ратников. Спишемся. Решим. Отпишем государю.

Из Курска Тяпкин направился в Батурин — гетманскую ставку.

Изрядно пообмяв бока на ухабистых дорогах, прибыл он в Батурин пропылённый, пропотевший. И гетман тут же велел истопить баню для дорогого гостя, прислав ему свежее бельё. А пока тот мылся, платье его было выбито служкой от пыли и очищено от грязи, сапоги начищены до блеска.

   — С лёгким паром, дорогой Василий Михайлович, — приветствовал гетман Тяпкина, широким жестом приглашая за стол, уставленный закусками и бутылками с горилкой. — Садись, перекуси с дороги.

И тут же, взяв бутылку, стал разливать по чаркам горилку.

   — Большое тебе спасибо, Василий Михайлович, за письмо великого государя. Не могу читать его посланий без слёз. Какая чистая душа, какое прекрасное сердце!

   — Да, — согласился Тяпкин, — государь наш душевный человек. Едва дошла до него моя слезница из Варшавы, как тут же меня завалили подарками и двойным содержанием. И я тех соболей тоже слезами окропил, Иван Самойлович. Не веришь?

   — Верю. Отчего ж не верить.

   — Так давай выпьем за его здоровье, за нашего великого государя Фёдора Алексеевича.

   — За государя! — поднял чарку гетман, и глаза его блеснули влагой.

Потом выпили за счастливое прибытие гостя, потом за то, «чтоб все были здоровы».

   — Послушай, Иван Самойлович, что у тебя с этим Серко — нелады? Государь очень, слышишь, очень переживает за вашу ссору. Поладьте вы наконец.

   — Эх, Василий Михайлович, да я бы со всей душой. Суди сам. Я турков бью, а Серко их привечает. Это как?

   — Конечно, плохо. И всё же...

   — Теперь вот Юраска Хмельницкий объявил себя князем Украины. Они уж и с Серко снюхались, Юраска обещал Серко гетманство над всей Украиной.

   — А может, это всё брехня, Иван Самойлович. Вон когда Дорошенко переехал в Москву, поляки такой грязи на него налили, просто жуть. Однако государь теми слухами пренебрёг, и Дорошенко в чести у него до сих пор, и даже, слышал, воеводство ему вятское предлагают.

   — Да нет, про Серко всё правда, я собственными очами зрел, как его казаки перевозили в челнах турков, спасавшихся от нашего оружия. И потом, мне донёс надёжный человек, что в Сечь приезжал татарский бей, который учился в школе и знает языки, и они с Серко долго ходили в кустах, беседовали, и Серко присягнул на верность Юраске.