— Да нет, про Серко всё правда, я собственными очами зрел, как его казаки перевозили в челнах турков, спасавшихся от нашего оружия. И потом, мне донёс надёжный человек, что в Сечь приезжал татарский бей, который учился в школе и знает языки, и они с Серко долго ходили в кустах, беседовали, и Серко присягнул на верность Юраске.

   — Нет, Иван Самойлович, заглазно судить человека опасно. Вот по моём возвращении поедет в Сечь человек государев, ты к нему своего доверенного пристегни. Да чтоб этот твой доверенный сам, только сам от твоего имени переговорил с Серко, высказав ему эти обвинения. Что ответит Серко?

   — Я Серко и без доверенного насквозь вижу.

   — Нет, Иван Самойлович, то не я советую, государь так советовал.

   — Ну, если государь советует, то пошлю войскового товарища Артёмку Золотаря. Этот парень настырный, всё вынюхает.

   — Ну вот и решили, — удовлетворённо молвил Тяпкин и уж сам потянулся за бутылкой. — Давай выпьем за это.

   — За что?

   — За Артёмкин нюх.

   — Давай, — усмехнулся гетман и выпил вслед за гостем.

   — А пока Серко не будем полоскать, тем более заглазно, — сказал Тяпкин, наваливаясь на холодец. — Не уважаю заглазных ругателей. Не уважаю. А ты уважаешь?

   — Не уважаю.

   — Тогда давай выпьем и за это, — снова стал наливать Тяпкин.

—За что?

   — За неуваженных... нет, за неу-ва-жае-ммых ругателей... тьфу, то есть, чтоб не уважать таких.

После этой чарки Тяпкин понял, что о главном, зачем он послан, о Чигирине, ныне затевать разговор неслед, потому как соображение закачалось, а память назавтра напрочь забудет, о чём говорили. Но надо было сие согласовать с собутыльником:

   — А разговорный... остальный разговорим завтра, — промямлил Тяпкин заплетающимся языком.

   — Хорошо, — согласился гетман и, подозвав слугу, приказал: — Гостя в горницу. Разуть, раздеть, уложить. Й не беспокоить.

Назавтра на свежую голову было приступлено к главному. Правда, перед тем Тяпкин осушил целую крынку рассола, дабы голова была ещё свежее. И вправду, рассол помог. В башке прояснило, как в морозную ночь.

   — Иван Самойлович, государь очень интересуется Чигирином. Можно ли этот город держать или лучше разорить?

   — Нет, нет, нет. Ни в коем случае. Если разорить Чигирин или допустить неприятеля им овладеть, то тогда надо сказать всем народам Украины, что уж они великому государю не нужны. Это разве можно?

   — Нельзя, гетман. Я согласен с тобой.

   — У нас в казацком народе одно слово и дело: при ком Чигирин и Киев, при том и они должны быть в подданстве. Если Юраска Хмельницкий засядет в Чигирине с своими бунтовщиками, то все народы, которые из-за Днепра на эту сторону вышли, пойдут опять за Днепр к Юраске. Но и это не все. А если засядут в Чигирине турки, то султан не будет посылать им через море запасов, они станут брать их с городов и сел этой стороны. И тогда туркам откроется дорога на Путивль и Севск, потому что Днепр будет в их руках.

Тут гетман взглянул на образ Спаса в переднем углу и вдруг заплакал, перекрестился.

   — Мы молим, да избавит Господь Бог и великий государь нас и детей наших от тяжкого басурманского ярма.

   — Т-так, — сказал Тяпкин, стараясь не подать виду, что заметил эту слабость гетмана.