— Отпишу, государь, ныне ж отпишу.

   — Скажи там, чтоб мне клюквы принесли, что-то на кисленькое потянуло.

   — То к выздоровлению, государь, к поправке. Сейчас распоряжусь.

Стрешнев ушёл. Фёдор Алексеевич прикрыл глаза и не заметил, как задремал, и снились ему инородцы, куда-то бегущие, чего-то просящие. И ему всё хотелось им в лицо заглянуть. Но они отворачивались, никак не давались. «Видно, не знают, что я государь, — думал Фёдор. — Ну и не надо. Не очень-то и нужны».

РАСКОЛЬНИЧЬИ СТРАСТИ

К тобольскому воеводе боярину Петру Васильевичу Шереметеву пришёл охотник с вестью неприятной:

   — На реке Березовке некий монах Даниил завёл пустынь, поставил часовню и келью. Народ окрестный к нему сбегается, а он служит по старым книгам и всем громогласно говорит, что в новых книгах вера истинная изронена.

   — Выходит, раскольник этот Даниил?

   — Выходит, так, боярин. Но и это не всё. В своих службах ни государя, ни патриарха Даниил не поминает, а это ведь грех. А многие девки и бабы, молящиеся у него, бьются о землю и вопят, что-де видят небо разверстое и саму Богородицу зрят. И краем уха слыхал я, что Даниил готовит людей к уходу всем миром на небо.

   — К сожжению, что ли? — насторожился Шереметев.

   — Выходит, так, боярин. Они уж туда бересту стаскивают, паклю, смолу. Дело за малым.

   — А какой народ-то сбегается туда?

   — Всякий, боярин, разных чинов: и крестьяне, и казаки, и драгуны есть. А многие всеми семьями и с малыми детьми постригаются по старой вере.

   — Дорогу туда знаешь?

   — А как же, боярин. С завязанными глазами доведу.

   — Поведёшь отряд воинский.

Шереметев призвал сотника к себе.

   — Седлай коней, бери вот провожатого и скорым шагом на Березовку. Кабы беды не случилось. Возьми за караул некого монаха Даниила, вези сюда, в приказную избу, видно, по кнуту соскучился молодец.

Дали коня и охотнику, хотя он более привык своим ходом бегать. Ехали рысью, а где было заболочено, завалежено, то и шагом едва-едва.

Уже до места оставалось несколько вёрст, как провожатый запотягивал носом, забеспокоился.

   — Ты чего? — спросил сотник.

   — Выходит, мы опоздали.

   — С чего ты взял?

   — Да гарью пованивает, аль не чуешь?

   — Да нет вроде.

   — Выходит, нюх у тебя посаженный, раз не чуешь.

Выехали к речке и на поляне увидели кучи чёрного пепла и головешек от пожарища, которое ещё кое-где подымливало. Подъехали ближе, меж головешек и пепла почерневшие скрюченные трупы в страшных неестественных позах.

   — Ну теперь чуешь, сотник?

   — Чую. Даже мясо жареное чую!

   — Вели своим солдатам пошарить по кустам, не может быть, чтоб сгорели все до единого.

Вояки разъехались окрест, воротились с девочкой лет десяти, перемазанной в саже, с обгорелыми напрочь бровями и волосами на голове, искрученными жаром. Девочка тихо плакала, крестилась мелко двуперстием и твердила жалобно:

   — Я маменьку бросила. Я маменьку кинула...

И как ни пытались добиться от девочки путного рассказа, она одно твердила: «Я маменьку бросила, я маменьку кинула».