— Ну, если так беспокоишься за коня, я и пешком дойду. До разъезда-то уже недалеко осталось. Слезай, закурим. — И Федюнинский вытащил коробку «Герцеговины флор».

Папиросы прислали ленинградцы. Как бы ни было им тяжело, а посылки на фронт продолжали идти. Продуктов жители блокадного города прислать не могли, а вот табачок, теплые вещи, кисеты для солдат присылали постоянно. В посылках лежали письма, иногда написанные детской рукой. Солдаты в первую очередь расхватывали эти письма, украшенные рисунками, и хранили их как обереги. Порой трудно определить, что нужнее всего солдату в мерзлом окопе. Котелок горячей каши — да. Горсть патронов во время отражения атаки, когда боеприпасы вот-вот иссякнут, — да. Погреться в землянке у самодельной печки — да. Но теплые строки, пусть даже безымянного ребенка, на листке, украшенном наивным рисунком… С таким листком за пазухой можно пережить любую атаку и перенести любую стужу. Так считали солдаты. И так было на самом деле.

Казак тут же слез с коня, сказал:

— Ты, земляк, видать близко к начальству ходишь, коли такие папиросы куришь. В ординарцах, небось, состоишь?

Казак закурил, с наслаждением задерживая пахучий табачный дым.

— Встречаюсь иногда и с начальством, — уклончиво ответил Федюнинский. — А почему ты меня земляком назвал? Так, ради красного словца?

— Да нет. По выговору вижу — сибиряк. Или уралец. А? Угадал?

— Угадал. Из Зауралья, тюменский.

— Ну вот! Выходит, земляк! Кто за Уралом родился и вырос, все земляки.

Заговорили о войне, о тех непростых обстоятельствах, в которых сейчас приходится жить солдату на передовой. Казак хорошо понимал обстановку, давал верные оценки и противнику, и своим действиям. Разговор Федюнинского заинтересовал еще больше. Но тут, как назло, со стороны разъезда показался другой всадник. Федюнинский издали узнал в нем офицера по особым поручениям штаба дивизии. Тот по-кавалерийски лихо осадил разгоряченного коня в двух шагах от них и так же браво доложил:

— Товарищ командующий! На разъезд для вас высланы лошади! Прикажете подать сюда?

Казак опешил. Выслушав доклад штабного офицера, он оглушенно огляделся по сторонам и потихоньку потянул повода в сторону. Федюнинский остановил его:

— Ты куда, семиреченский? Ты ж сам говорил, что нам по пути?

— Виноват, товарищ командующий, не признал, — заволновался казак. — Да и лишнего, видать, наболтал.

— Извиняться тебе не за что. Сказал все верно. Для меня сказанное тобой — еще одно подтверждение. Знаешь, как с разведданными? Если одна группа, вернувшись, доложила, что наблюдала то-то и то-то, — это, конечно, стоит принять к сведению, но не больше. Если же о том же, независимо друг от друга, доносят две группы, да еще подтверждает воздушная разведка, то так оно и есть. Так что давай поговорим откровенно. О нашем разговоре будем знать только ты и я. Даю слово. Своему непосредственному командиру можешь не докладывать.

Семиреченский оказался из артполка. Младший сержант, заряжающий дивизионной пушки «ЗиС-З». В бою иногда подменял наводчика и командира орудия. Расчет подбил два танка. О них писали в дивизионном «Боевом листке». Некоторых представили к медалям.

— Медали-то получили?

— Пока нет. Начальство обещает, что вот-вот…

— Ладно. Я начальство потороплю. Как со снарядами? Хватает?

— Какое там! Командир дивизиона поштучно выдает. За каждый выстрел отчитываемся. А немец лупит так, что на один наш снаряд десяток-другой нам подбрасывает.