— Проходи поближе, браток, — сказал ему другой боец, внимательно следивший за крайним котелком, в котором бурлило пахучее густое варево; каша, видать, уже подходила, и хозяин котелка беспокоился, как бы она не пригорела.

Федюнинский сел на поваленную березу. Кора ее была нагрета, как и воздух вокруг костра.

— Распутица, — рассуждал третий, пожилой солдат в стоптанных валенках, от которых шел пар и запах натруженных ног.

Весна, а солдатам еще валенки на сапоги не поменяли, подумал Федюнинский.

— Да, дороги распустило, вот транспорт и остановился. — Боец выхватил из костра свой котелок, поставил на пень, вынул из-за пазухи ложку. — Давай, браток, поешь и ты. Что, ложки нет? Видать, из командиров будешь, раз ложки нет. — Покряхтел, порылся в «сидоре», достал вторую ложку, обдул ее и протянул Федюнинскому.

— Спасибо, солдат, — сказал он и взял ложку. Ложка была самодельной, отлитой из олова. Пахла табаком.

— Бери, бери… Каша получилась добрая. Не каждый день такой приходится отведать. Сегодня разжился по случаю, на курево выменял.

— Вчера подвезли кухню, — снова заговорил худощавый, — да суп оказался такой, что крупинка за крупинкой гоняется, догнать не может.

— Зато горяченького похлебали.

— Ну да. А сегодня, видишь, и этого нет.

Разговор становился тоскливым и хмурым, как погода. Но вскоре его всколыхнул сержант, пришедший со стороны дороги.

— Ничего, ребята, — сказал он, скользнув взглядом по незнакомцу в кожаном пальто и, видать, мгновенно все оценил. — Скоро затор рассосется и старшина с кухней догонит нас. Сухари тоже везут.

— Ведь вот и Москву, слава богу, отстояли, и немец вроде хвост поджал, — не обращая внимания на слова сержанта, продолжал рассуждать худощавый, — так на тебе, распутица. А на голодный желудок воевать не больно сподручно.

Начал накрапывать дождь. Каша в котелке подходила к концу. Она была вкусна и сытна. Федюнинский достал коробку с папиросами, раздал бойцам и сам закурил. Коробку в благодарность за кашу протянул солдату. Тот, видя, что его напарник ищет, где бы помыть ложку, сказал:

— Давай, товарищ генерал, сам помою.

— Откуда знаешь, что я генерал?

— Да откуда… — усмехнулся солдат. — Был бы сержант, шинельку бы серую носил.

Федюнинский огляделся. Уже темнело. Дождь пошел всерьез.

— Видать-то, нам в спутники на всю ночь, — глядя в поле и в моросящее небо, сказал худощавый.

Надо было искать ночлег. Рядом темнели кирпичные постройки, зубчатая стена, часть которой была разрушена.

— Монастырь, что ли? — спросил он.

— Да, — ответил худощавый, — место известное — Колычевская обитель. Когда-то… — Он осекся, махнул рукой. — Теперь там госпиталь.

Попрощавшись с бойцами, Федюнинский направился к монастырю. Его дорога в штаб армии начинала напоминать гоголевский сюжет. Куда приведет его эта тропинка? И что его ждет за стенами монастыря?

Над воротами поникший флаг с красным крестом. Двор вымощен ровными, симметричными узорами булыжника. Снег убран. Кругом порядок. Возле ближайшей постройки Федюнинский чуть не столкнулся с пожилым человеком с тремя «шпалами» в петлицах и комиссарскими звездами на рукавах шинели. Тот взглянул на Федюнинского, резко повернулся и так же молча быстро удалился. Высокая массивная дверь тут же захлопнулась за ним.