Все осторожно, на цыпочках стали отходить от стола и удаляться из горницы. Полковник-адъютант хотел задержаться, но Нойман, метнув на него злой взгляд, сказал:

— Возле его величества останусь я. Не забудьте потушить свечи, мне достанет пяти.

Фельдмаршал и Пипер прошли в соседнюю горницу, куда был приглашен и адъютант короля, рассказавший, как все произошло.

— Эта рана, полковник, на вашей совести, — холодно заметил Реншильд. — Вы были рядом, вы обязаны были не допустить этого.

— Но я… — начал было оправдываться тот, однако фельдмаршал перебил его:

— Ступайте.

После ухода королевского адъютанта граф и фельдмаршал долго молчали. Наконец Пипер, стоявший лицом к темному окну, повернулся к Реншильду:

— Что вы сейчас скажете, фельдмаршал?

— Ну что сказать, граф? Конечно, печально, что в канун главной баталии выведен из строя король. Это, как бы сказать, это…

— Это легкомыслие, — подсказал Пипер. — Да, да, фельдмаршал, надо называть вещи своими именами. Вы ведь не поехали в разведку. У царя Петра тоже, наверное, хватает ума посылать в разведку других. Что мы теперь будем делать? Скажите мне — что?

— Вот наступит утро, граф, и король распорядится, что нам надо делать.

— Я и сейчас знаю, как он распорядится. Драться. Впрочем, иного и быть не может. Русские сами навяжут нам бой. Но ведь теперь армия обезглавлена. Неужели вы не понимаете этого?

— Ах, граф! — поморщился Реншильд. — Я человек военный и, может быть, более вас понимаю весь ужас случившегося. Но давайте подождем до утра, что скажет король.

Утром королю доложили, что русские начали переправу через Ворсклу на правый берег. Все понимали, что это значило — близилось генеральное сражение.

— Может, следует атаковать переправу, — полувопросительно сказал Реншильд.

— Нет, нет, — решительно отвечал король. — Нам надо кончать с Полтавой. Немедленно. Перед битвой мы должны, в конце концов, опереться на крепость. Иначе она будет нам как нож у спины.

И вновь начались изнурительные штурмы Полтавы, в мортирах жегся последний порох, по три полка одновременно шли в атаку, закладывались мины под стену, хотя ни одной из них не суждено было взорваться.

Два дня кряду — 21 и 22 июня — шли кровопролитные бои у стен крепости. Гарнизон нес потери. За ружья взялись женщины. Чтобы как-то поддержать дух осажденных, Петр 26 июня прислал в ядре последнее письмо:

«Ныне вам повелеваем, чтобы вы еще держались до половины июля и далее, понеже мы лучшую надежду имеем отселя, с помощью Божиею, имеем вас выручить, о чем паки подтверждаем: держитесь как возможно».

Келин прочел людям письмо царя с крыльца Спасского собора, опустив лишь сроки. Он как военный человек понимал, что царь их умышленно удлинил (письмо могло попасть и в руки неприятеля), но даже он не подозревал, как близко освобождение. До него оставались всего сутки.

Как только началась переправа войск через Ворсклу, царь совсем забыл об отдыхе. В темно-зеленом мундире полковника Преображенского полка он носился на коне из конца в конец русского лагеря, отдавая распоряжения, вникая во все вопросы подготовки к сражению.

Первым делом он определил место будущей битвы: она должна была произойти на поле, ограниченном с двух сторон лесом. Царь приказал поперек поля, от леса до леса, срочно копать и обустраивать шесть редутов , отстоявших друг от друга на расстоянии ружейного выстрела. Кроме этого, четыре редута было намечено расположить перпендикулярно к этим шести, то есть вдоль поля. В каждом редуте, как в маленькой крепости, предполагалось расположить до тысячи солдат с ружьями и пушками.