— Передай генералу: пусть отходит к нам и в драку не ввязывается, — приказал Петр. — Борис Петрович, пошлите кого к Ренне, пусть тоже идет на соединение с армией с тем провиантом, который успел взять. Надо всех собирать в один кулак.

Янус отступал, преследуемый янычарами, и едва его конники миновали свои рогатки и пушки, установленные уж за ними, как рявкнула артиллерия. Завизжала картечь. Турки откатились, но вскоре заговорила их артиллерия.

Вечером на окружающих высотах замаячили конники крымского хана.

— Здесь узкое место, государь, — доложил фельдмаршал царю. — Завтра они с высот расстреляют нас как куропаток. Надо отойти на более удобные позиции.

— Командуйте, фельдмаршал.

Восьмого июля чуть свет начался отход русской армии. Турки, сочтя это отступлением, цепко преследовали русских. Но усиленный арьергард, которым теперь командовали тот же Янус и Алларт, отбивал все наскоки.

Девятого июля пополудни дошли до Нового Станелища — достаточно просторного места, и фельдмаршал приказал обоз расположить у реки вместе с остатками стада, определив туда же раненых с лекарями и гражданских лиц, каковых было не много. Это Екатерина Алексеевна со своими фрейлинами, канцлер Головкин со своим заместителем Шафировым, с секретарями и подьячими, несколько денщиков царя и, наконец, господарь Дмитрий Кантемир с несколькими слугами.

Вкруг этого лагеря на почтительном расстоянии в боевую линию построилось войско, огородившись рогатками и ощетинясь пушками.

И устройство лагеря, и построение в линию происходило под беспрерывную пальбу пушек и ружей с обеих сторон.

Турки разбили лагерь примерно в версте от русского и оттуда совершали яростные атаки. Едва стихала стрельба, как на поле являлись конные янычары, навстречу им мимо рогаток, сверкая палашами, вылетали остервеневшие от злости и жары драгуны. И начиналась жестокая, страшная своей беспощадностью рубка.

Шереметев наблюдал за боем из-за рогаток, сидя в седле на коне. И в одну из таких стычек он увидел, как из этого клубка дерущихся выбежал русский воин, видимо потерявший коня или выбитый из седла, и побежал к лагерю, преследуемый янычаром на белом высоком коне. Турку ничего не стоило бы с высоты сразу зарубить пешего, но у того в руках был палаш, и он вертел им над головой, словно молнией, со звоном отбивая удары врага.

— Ах мать твою! — выругался Шереметев и дал шпоры застоявшемуся коню.

Тот рванул вперед, с ходу перескочил через рогатки и понес своего седока туда, где янычар гнал русского драгуна.

Турок настолько увлекся таким безопасным делом, как преследование пешего, что не заметил скакавшего к нему верхового. Фельдмаршал выхватил шпагу и, на полном скаку промчавшись мимо, разрубил янычару голову .

Когда Шереметев стал заворачивать коня, турок уже был на земле, а драгун, поймав поводья его лошади, пытался успокоить ее. Животное, потерявшее хозяина, храпело, вставало в дыбки.

Сунув шпагу в ножны, Шереметев подъехал к драгуну.

— Борис Петрович?! — вытаращил тот глаза. — Это вы?

— Ну я. Дай сюда повод. Все равно ты сейчас не сядешь на него. Разволновали животину.

Шереметев возвращался легкой грунью  в лагерь, ведя в поводу белого красавца, с другой стороны, держась за стремя фельдмаршала, бежал спасенный драгун, бормоча с запыхом:

— Ой спасибо, ваше сия-тство… Ой спаси… Дай вам Бог…

Для въезда фельдмаршала пушкари откинули рогатку, кто-то молвил с восхищением:

— Как вы его славно ухайдакали, ваше сиятельство.

Измученный драгун, оказавшись у своих, сразу обезножел, опустился на землю, прохрипел:

— Братцы, пи-ить…

Шереметев поехал к обозу, где стояла царская палатка.