– Что случилось? – спросила я рассеянно.

– Умерла ваша тетушка, мадемуазель.

– Мадам де л'Атур?

– Да. Отец велел вам нынче же выезжать в Париж на похороны.

Только теперь я увидела разложенное на диване платье из черного бархата с тяжелой ониксовой брошью. Ах да… Раз маркиза скончалась, мне целых два месяца придется ходить в черном.

4

Органная музыка медленно плыла по церкви Сент-Этьенн-дю-Мон и таяла под древними сводами. Божественная полифония Баха… Голоса студентов коллежа Луи-де-Гран, певших в церковном хоре, то затихали, то вновь вспыхивали в могучем гимне «Те deum».

Я сама не знала, что заставило меня прервать прогулку, заехать в этот собор и исповедаться. Я только что получила отпущение грехов, как и подобает католичке, и теперь была чиста, как при рождении. Мне простился даже грех прелюбодеяния, совершенный с графом д'Артуа.

– Пойдемте, мадемуазель, – прошептала Маргарита.

Мы по очереди опустили пальцы в чашу со святой водой, а какой-то монах осенил нас крестом и благословил:

– In nomine Patris, et Filius, et spiritus sanctus… Amen. Маргарита вышла первой, забрав с собой арапчонка, несущего красную подушку, а я задержалась, стараясь еще раз вслушаться в странную гармонию звуков, плывущих по собору. Здесь все казалось не таким, как во дворце или на улицах.

– Пойдем, Аврора, – сказала я перекрестившись.

Оказавшись в теплой карете, я сбросила черный креп, обвивавший мои золотые кудри. Как мне надоел этот черный цвет… А ведь прошла всего неделя со дня смерти маркизы. Я дала знак, и карета, мягко качнувшись на рессорах, помчалась по улице, миновала собор Сен-Женевьев. Я раздвинула занавески. Было интересно видеть веселые группы студентов у Коллеж-де Франс, вереницу роскошных карет у отеля Клюни. Возле церкви Сен-Северен продавали священные реликвии из Понтуаза. А набережные нынче были грустные. Воды Сены блестели тускло, как и всегда в середине февраля. Ожидался дождь.

Но несмотря на скверную погоду на площади Карусель, а тем более в саду Тюильри было многолюдно. Встречались влюбленные парочки, веселились молодые люди. Я уже хотела приказать кучеру остановиться, но тут рука Маргариты мягко тронула меня за локоть.

– Что такое? – спросила я недовольно.

– Все это очень странно выглядит, мадемуазель.

Она смотрела на меня обеспокоенно и даже слегка укоризненно.

– Снова какие-то глупости!

– Может быть, и глупости, а может, и нет… Конечно, это не мое дело – вмешиваться в ваши дела, и я, разумеется, не стала бы вас зря беспокоить, если бы… Я тут кое-что подсчитала…

Она быстро достала зеркало и поднесла к моему лицу.

– Вот, поглядите-ка!

– Ну и что?

– Да ничего. Вас частенько тошнит – это раз. Вы потому и молоко с водой так любили. На вас уже ни одно платье не лезет, все стали узки в талии – это два. Разнесло вас, как пышку, где уж тут былая стройность! Вот я и задумалась – с чего бы это?

Она спрятала зеркало и тяжело вздохнула.

– И вот что самое главное, моя дорогая барышня. Белье я ваше уже четвертый месяц перебираю и все удивляюсь, отчего оно у вас всегда чистое? А причина тому может быть только одна. Я, конечно, рада, что вы не монашествуете, на то вам и молодость дана, только надо еще о последствиях призадуматься.

– Ты хочешь сказать, что…

Я в страхе замерла. Только сейчас я впервые услышала, что отсутствие ежемесячного женского недомогания может указывать только на то, что…

– Пресвятая дева! – вырвалось у меня.