— Хорошо, я согласен на компромисс, — сдался он. — После Рождества я лично поеду в Арден-Холл и приглашу их на Новый год, а Галлахер в это время привезет портных из Лондона.

— Как мне хочется, чтобы Рождество поскорее миновало! — заявил Росс. — Жду не дождусь, когда увижу эту вздорную девчонку… которая тебе явно небезразлична!

— Осторожнее, братец, не то женю тебя на одной из ее сводных сестер, — предупредил его Джон. — Должен сказать, что за всю свою жизнь я ни разу не видел столь заурядных… брюнеток!

— Не ты ли изъявлял желание жениться на некрасивой брюнетке? — напомнил Росс опрометчивое высказывание брата. — Или, может быть, мисс Монтгомери сумела тебя переубедить и ты теперь предпочитаешь блондинок?

— Черт побери, — пробормотал Джон. Он встал, чтобы уйти, и сделал уже несколько шагов к дверям, но его остановил голос тетушки:

— Джонни, ты еще не прощен.

Джон медленно обернулся и одарил ее грозным взглядом.

— Ну, напугал! — воскликнула тетушка. — Хорошо-хорошо, иди, ты прощен.

— Благодарю вас, тетушка, — ответил Джон и, не проронив больше ни слова, покинул обеденный зал.

Шестью днями позже Джон стоял во дворе Эйвон-Парка и наблюдал за тем, как в большой карете из ворот выезжает Галлахер. Кучер направлялся в Лондон, где должен был остановиться в герцогской резиденции на Парк-лейн и собрать лучших портных, модисток и сапожников, чтобы отвезти их в Эйвон-Парк.

Ожидая, пока подведут Немезиду, Джон нетерпеливо расхаживал по двору в бриджах для верховой езды из оленьей кожи. Он направлялся в Арден-Холл, чтобы пригласить четырех дам Монтгомери в Эйвон-Парк на новогодний праздник.

Наконец покинув Эйвон-Парк, он направил свою лошадь в сторону Стратфорда — Арден-Холл располагался в предместьях этого города, и верхом от него до Эйвон-Парка можно было добраться за час.

Прошлым вечером выпал первый снег. Кисейным покровом одевал он землю; полуденное солнце не по-зимнему теплого дня пригревало, и снег таял в его лучах.

В полях по дороге Джон почти не заметил зверей: на их присутствие указывали только следы на снегу. На опушке леса виднелись яркие ягоды шиповника и кустики черники.

Оставив за спиной луга, Джон направил лошадь через лес к реке Эйвон. Только на мгновение он остановился, наслаждаясь одиночеством и идиллической тишиной зимнего утра.

Джон уже полчаса скакал на юг вдоль реки, когда внезапно до него донеслась нежная музыка, заставившая его натянуть поводья и остановить лошадь.

Изабель Монтгомери была здесь, недалеко. Джон знал это наверное. Он замер в седле и попытался уловить настроение мелодии. На этот раз она звучала звонко и весело, вызывая в памяти звон замерзших ветвей, пение ручья и птичий щебет, — а после перешла в нежную убаюкивающую мелодию, словно бы сотканную из туманов и лунного света. Но вскоре голос флейты стал печален, в нем зазвучали тоска и одиночество, проникающие в самое сердце.

Не может быть, чтобы она бродила по этим лесам в одиночестве, подумал Джон, направляя лошадь вперед.

Обогнув излучину реки, он снова остановился, увидев Изабель Монтгомери. Она сидела на пне, прикрыв глаза, словно в экстазе.

Невольная улыбка тронула губы Джона, когда он разглядывал точеный профиль девушки. Она олицетворяла собой кротость и женственность; глядя на нее, никто бы не подумал, какой несносной она может быть.

Джон снова задумался о том, как ей удавалось заставить свою флейту петь на два голоса. В это время мелодия внезапно оборвалась; девушка стремительно обернулась и проговорила:

— Да, я и в самом деле думаю, что он самый красивый мужчина на свете.