— Я ведь журналист, мистер Рабиноу, и занимаюсь журналистскими расследованиями.

— Об этом мы поговорим попозже, — проворчал он, возвращая портрет на место. — А сейчас я хотел сказать, что Мейер знал все, что нужно было знать о бизнесе, и учил меня. Даже в ФБР считали, что он мог бы успешно заправлять всей корпорацией «Дженерал моторз».

— А мне говорили, будто он и в самом деле ею заправлял.

— Должен был заправлять, но предпочел другую стезю… — Рабиноу вернулся к столу, лицо его посуровело, и он добавил: — Евреем по рождению он не был.

— Почему и сменил фамилию?

— Его здорово оскорбили дважды, к вашему сведению, Катков. Мейер гордился тем, что принадлежал к евреям, как, впрочем, и я горжусь. В тридцатых годах он срывал нацистские сборища в Нью-Йорке, а после войны, когда Израиль сражался за свое существование, он не продавал оружие арабам. Но израильтяне все равно не признали его за своего и отказали ему в гражданстве — эта обида и доконала его.

— Они не хотели иметь дело с людьми, которые играют не по правилам?

— Не по правилам?! — негодующе воскликнул он. — Да вообразите только, где бы были израильтяне сегодня, если бы они играли по правилам! Он уговаривал меня не повторять его ошибку, но я не внял его предостережению.

— А вас исключили из гильдии адвокатов до этого совета или после?

Глаза Рабиноу вспыхнули от негодования.

— Все это сплетни, все было не так. У Мейера получилась размолвка с некоторыми деловыми партнерами, итальянцами. Тогда в отместку, чтобы досадить ему, они бросили меня на растерзание акулам. — Он переводил взгляд с одной фотографии на другую. — Пришлось ради благополучия семьи изменить фамилию, но не привычки — я и сейчас играю по правилам.

Сокрушался он прямо-таки мастерски, если бы не последние события, свидетелем которых я был.

— Все это хорошо. А полмиллиарда долларов, вырученных от продажи наркотиков и найденных в подвалах одной из ваших фабрик?

— Одной из моих фабрик?

— Да, той, что в восточной части Балтимора.

— А-а, Балтимор, кое-как застроенный город, прекрасная в этом отношении перспектива. Я приобрел там немало всякой недвижимости и не могу помнить все виды своей собственности.

— Готов на что угодно спорить, что мистер Лански помнил бы.

— Это уже третий пропущенный мяч, Катков. Вы знакомы с бейсболом?

— Допустим, вы не помните всех названий своих компаний. Но то здание принадлежит корпорации ИТЗ. Теперь припоминаете?

— Ну и зануда же вы, черт бы вас побрал.

— Это необходимое качество моей профессии. Скажите, компания ИТЗ ваша или не ваша?

— Разумеется, моя. Я создал ее для бизнеса в России. Можете не верить, дело ваше, но мои родители подвергались гонениям, как и Мейера и, по-моему, ваши. Они и уехали, чтобы дети обрели лучшую жизнь. Теперь у меня лучшая жизнь, но я по-прежнему заинтересован делать деньга, заинтересован даже больше, нежели прежде. Другими словами, я готов делать все, чтобы ваша и моя страна становились все более демократичными.

— Выходит, мы единомышленники, мистер Рабинович?

Он откинулся на спинку стула и с каким-то сожалением улыбнулся.

— С одним только различием, Катков: ваши родители никуда не уезжали и вынесли все до конца. В вас заложены здоровые гены. Вы обладаете силой воли и нужным нахальством.

— Кроме того, у меня нет выбора. Вначале вы не хотели спорить со мной. А как теперь?

— Все еще колеблюсь. Страшно за вашу страну. Он замолк на минутку, собираясь с мыслями, и поправил себя: — За нашу страну.