— Еще раз спасибо, — поблагодарил я, натянуто улыбнувшись, и пошел к выходу.

— Но туда разрешен проход только тем туристам и морякам, кто может расплачиваться за наем автомашины твердой валютой, — объяснил он, загораживая мне дорогу. — Горючего у нас в обрез, а цены бешеные. Дела идут так плохо, что мы выключаем электричество, чтобы экономить энергию. С пяти до восьми вечера ежедневно. — Он на минутку замолк и с возмущением потряс головой. — За что мы должны благодарить дуролома Горбачева. Это он завел Советский Союз в выгребную яму и нас заодно вместе с ним. Больше на Кубе нет советских войск, валюту на них Россия не тратит, помощи не оказывает, не торгует, ничего не делает.

— И в Москве положение не намного лучше, поверьте мне.

Пожав на прощание руку, я прошел мимо него и спустился по лестнице, чтобы прихватить свой багаж. В дверь внизу вошел и направился мне навстречу плотно сбитый человек, зажав в руке толстую пачку документов и служебных бумаг. Я так и прирос к месту, пораженный его агрессивной решимостью, размашистым хозяйским шагом, расплющенным, как у боксера, носом, модными противосолнечными очками, бритой головой, на которой уже пробивались короткие волосы — от этого слишком знакомого облика меня охватила жуткая оторопь. Я уже не говорю о джинсах, кожаном пиджаке и перчатках, которые он надел, несмотря на душную погоду. Бритоголовый громила был одним из молодчиков Аркадия Баркина. Я его узнал — это Рей-Бан!

Прятаться мне было негде, бежать некуда. Он шел смело, прямо посреди коридора. Я съежился и вжался в стенку, с ужасом думая о неминуемой встрече. Плечом он небрежно задел мое плечо и прошел мимо, не обратив на меня ни малейшего внимания, не кинув даже мимолетного взгляда. Весь в делах, слишком занят, я для него даже не существую. Чему тут удивляться? Меньше всего ожидал он повстречать меня здесь, да еще в фирменной модной одежде, диснеевской тенниске, с майамским загаром и фотоаппаратом последней модели на шее. Таким он меня вовсе не помнил.

Я поспешил к ближайшему окну. Рей-Бан вышел из здания и направился прямехонько к контейнеру № 95824, уже установленному на платформу контейнеровоза. Он спокойно вскарабкался в кабину и уселся рядом с шофером. Машина выпустила клуб черного дыма и, громыхая мотором, влилась в поток других контейнеровозов и грузовиков, покидающих причал.

Лишь в середине утра мне удалось договориться насчет автомашины. Запыленные «Жигули-2106» стояли среди реденького ряда российских автомашин на стоянке соседнего причала. Счетчик показывал, что пройдено 85 тысяч километров, но шины изношены, краска местами облупилась, но бензобак был залит под пробку, а на протертом переднем сиденье лежали подробная карта Кубы и план улиц Гаваны. Контейнер № 95824 укатил уже далеко-далеко, но я знал, куда он направляется. Мне об этом сказал сам Рабиноу. В Варадеро, разумеется. Это примерно в 140 километрах восточнее Гаваны, там, где заканчивается строительство курортного комплекса для богатеньких туристов. Вот куда он катит сейчас. Туда же устремились и другие контейнеровозы.

Суперсовременное шоссе, соединяющее Гавану с Варадеро, сперва огибает бухту, а затем вьется вдоль побережья — все время на восток. Если я еще сомневался, что на Кубе нет горючего, то широкое гладкое шоссе окончательно развеяло мои сомнения — оно было почти пустым. Вместо автомашин по нему двигались группки пешеходов и сотни велосипедистов, объединившиеся в длинные караваны. Кроме редких легковых автомашин и мотороллеров по шоссе тряслись раздолбанные автобусы, где пассажиры висли даже на дверях, да восемнадцатиколесные трейлеры со своими контейнерами. Передвигались они небольшими колоннами. Каждый раз, когда «жигуль» обгонял такую колонну, я озабоченно вглядывался в номера, но контейнера № 95824 среди них не было.

С одной стороны шоссе до самого горизонта тянулись поля сахарного тростника.