расходитесь, я лишь выгляну узнать, в чем дело». Видимо, у дедушки был

превосходный слух: искомая улица оказалась во Флоренции, где он осел

(прихватив с собой городскую печать), играя в зигинетт, поедая на обед

зампоне и зарабатывая на жизнь тем, что водил по городу туристов, при этом

даже не удосужившись купить хоть какой-нибудь путеводитель. «Зачем

засорять голову ненужными фактами?» К нему вернулась врожденная

дородность, и он взял фамилию Черчилль. Американским туристкам дед намекал,

что премьер-министр его не такой уж дальний родственник. «Они были

рады услышать байку, которую можно пересказать по возвращении, а я был рад

получить от них весьма весомое вознаграждение за труды». Зарабатывал

он весьма неплохо – хватало, чтобы назюзюкаться до смерти превосходнейшей

местной граппой.

Бабушка поехала было во Флоренцию, чтобы вразумить его – и вернуть на

путь истинный. Вернулась она одна: «Не лучше ли оставить его там – в

этом-то состоянии? Только представьте, сколько женщин потеряли мужей во

время войны. Мне ли винить судьбу?! Он потерян – но я хоть знаю, где мне его

искать».

Услышав это, мама решила, что теперь – ее очередь. «Знаешь ли,

думаю, что лучше вам обойтись без меня. Я умерла. Самоустранилась.

Разбирайтесь-ка теперь без меня!»

Деда по материнской линии я никогда не видел, зато дед со стороны отца

жил с нами. Будучи кадровым военным, дед ожидал, когда подойдет срок выйти в

отставку. Срок подходил в конце сентября 1939 года. Как раз незадолго до

этого дед попал в плен – в первые же часы боев, когда английский корпус

столкнулся с вермахтом во Франции.

Дед был настоящим полиглотом. Член армейской сборной по бобслею

(идеальный спорт для человека, комплекцией своей более всего напоминающего

шар), он немало времени провел в Австрии и в горах под Цугом и разговорным

немецким бегло владел задолго до своей пятилетней отсидки в лагере для

военнопленных.

Время от времени его «заносило», но вместо того чтобы

пускаться во все тяжкие, переселившись во Флоренцию, он просто брал стул и

поднимался с ним в свою комнату, бросив нам: «Хочу минут пять

поразвлечься». Это желание охватывало его примерно так раз в года

полтора. Он закрывал дверь на задвижку, после чего разносил стул в щепки,

тщательно наводил порядок в комнате, выносил на помойку щепки, а потом шел и

покупал какой-нибудь подержанный стул, который тоже со временем ждало

уничтожение.

Деда ничего не стоило вывести из себя (чем пользовались кузены) -

достаточно было оставить что-нибудь недоеденным на тарелке: корку хлеба,

очистки яблока, одинокую головку брюссельской капусты – что угодно. Вид

отвергнутой еды подстегивал его раздражение – как и перекрученное полотенце

на крючке в ванной. Своим маниакальным стремлением к сверкающим чистотой

тарелкам дед был обязан не только воспоминаниям о пребывании в лагере, но и

тому факту, что за пять лет, проведенных в заключении, он опруссачился,

заразившись усердием и основательностью своих тюремщиков.