– Вперед, – скомандовали сзади, и Буров пошел по коридору.

– Сюда. – На этот раз команду произнес старший.

Один из провожатых скользнул вперед, молниеносно сунул в замочную скважину ключ, повернул его, распахнул дверь и посторонился, пропуская начальника.

– Свободны, – хмуро бросил старший и, войдя в темноту кабинета, поманил Андрея пальцем. – Входи, входи. Не бойся.

– А я и не…

Один из провожатых толкнул его в спину, не дав закончить фразу.

– Садись, – произнес хозяин кабинета.

В ту же секунду вспыхнула настольная лампа, и Буров увидел картину, знакомую ему по художественным фильмам и запрещенным книгам Солженицына, Буковского и Аксенова, которые он самолично изымал у молодых и не очень молодых людей во время стихийных обысков-облав. Оперуполномоченные не очень интересовались книжками, это была прерогатива КГБ, милиция большей частью шерстила по шмоткам, аппаратуре, деньгам, а Буров не брезговал и литературой. Любопытнейшие вещи попадались ему порой в квартирах фарцовщиков, и он уже имел очень неплохую по тем временам библиотеку антисоветчины – хранить подобные книги и машинописи у себя дома, читать, а уж тем более давать для ознакомления друзьям было категорически запрещено, это могло привести к серьезным неприятностям, вплоть до тюремного заключения.

"Кажется, допрыгался, – подумал Андрей, вспомнив о своей библиотеке. – Неужели пронюхали? Откуда? Кто настучал? Я же никому…"

Полутемный кабинет со сводчатым высоким окном… Портрет Андропова на стене… Нищенского вида, казенный письменный стол, на котором не было ничего, кроме чистого листа бумаги и черной, на толстой гнутой ножке, настольной лампы… Запертый шкаф у стены, сиротливо торчащий посреди комнаты убогий табурет, венский стул для хозяина кабинета – вот и вся обстановка. Она поражала своей аскетичностью, и веяло от нее чем-то вневременным – точно такую же комнату могли видеть "попавшие на карандаш" диссиденты шестидесятых, "враги народа" сороковых и "вредители" тридцатых, достаточно лишь поменять портрет на стене сообразно времени.

– Садись, Буров, – повторил хозяин. – Разговор у нас будет…

Андрей ждал слова "долгий", но человек, от которого сейчас, судя по всему, зависела дальнейшая судьба Бурова, помедлил, а затем, словно передумав, начал новую фразу:

– Впрочем, многое зависит от тебя. Может, и не очень долгий будет наш разговор. А может…

Снова повисла пауза, на этот раз откровенно угрожающая.

– Меня зовут Анатолий Анатольевич, – вдруг сказал хозяин кабинета. – Фамилия – Климов. Но тебе, Буров, рекомендую называть меня по званию. Товарищ майор. Или гражданин майор. Это мы еще выясним, как тебе больше подобает…

Он опять замолчал, глядя в темное окно.

– Ну, рассказывай, Андрей, как ты дошел до жизни такой.

Буров вздрогнул. Голос майора прозвучал неожиданно. Климов продолжал смотреть в окно, ни один мускул на его лице не дрогнул. Андрею показалось, что рот майора даже не приоткрылся. Неужели он обладал способностями чревовещателя?

– Что рассказывать-то? – растерянно спросил Буров, и прозвучавшая в этом вопросе интонация ему очень не понравилась. Куда-то подевалась вся уверенность, вся здоровая наглость, столько раз выручавшая его и на экзаменах, и при очень скользких разговорах с милицейским начальством, с теми же фарцовщиками. Он считал себя мастером "брать на пушку", "пудрить мозги", а сейчас, как маленький, лепетал что-то невнятное.

– Что? – вдруг крикнул майор, впившись глазами в лицо Андрея. – Ты еще меня спрашиваешь – что? Хорошо, я тебе отвечу.