Прочитав эти слова, которые открыли ему имя владельца этой веши, дон Мариано с удивлением устремил долгий взгляд на брата, все еще лежавшего без чувств, и, помимо своей воли, так крепко сжал руку, в которой держал бумажник, что застежка его отскочила и несколько бумаг выскользнули на траву.

Бермудес быстро наклонился, собрал их и подал своему господину. Тот тотчас стал вкладывать их в бумажник, но Бермудес смело удержал его руку.

— Это Бог посылает вам способ узнать всю правду, — сказал он, — не пренебрегайте же представляющимся случаем, чтобы позднее не раскаяться в этом.

— Насильно узнать тайны моего брата… — с отвращением прошептал дон Мариано.

— Нет, — твердо возразил Бермудес, — но узнать, как он овладел вашими — вспомните, ваша милость, причину нашего путешествия.

— Но если я ошибался, и он не виноват?..

— Тем лучше! В этом случае вы приобретете доказательства.

— Ты подговариваешь меня на дурное дело, я не имею права поступить так!

— Ну, тогда я — ничтожный слуга, поступки которого не имеют особой важности в ваших делах, — я беру это право на себя, ваша милость.

И, говоря это, он быстро выхватил бумажник из рук господина.

— Несчастный! — воскликнул дон Мариано. — Остановись! Что ты хочешь делать?

— Спасти, может быть, ту, которую вы любите, потому что сами вы не смеете этого сделать.

— Пусть отец мой оставит своего раба, — заметил индеец. — Его наставляет Ваконда.-

Дон Мариано не решился упорствовать дольше — тем более, что невольно какое-то безотчетное чувство говорило ему, что ошибался он, а Бермудес поступал, как и должно. Слуга спокойно открыл бумажник, нисколько не заботясь о неблаговидности своего поступка.

— Ого! — воскликнул он вдруг. — Не сказал ли я вам, что это Бог вручает вам доказательства, которых вы столько времени ищете. Читайте, читайте! И, если возможно, усомнитесь еще в том, что увидят ваши глаза, и продолжайте еще не верить в вероломство вашего брата и в его гнусную измену-

Дон Мариано схватил бумагу с лихорадочным движением и быстро пробежал ее глазами. Прочитав две-три бумаги, он остановился, поднял глаза к небу и закрыл лицо ладонями с выражением глубочайшей печали.

— О! Брат мой! Брат мой! — проговорил он в отчаянии.

— Мужайтесь! — сказал ему тихо Бермудес.

— Довольно! — воскликнул дон Мариано. — Час правосудия настал!

В нем мгновенно произошла странная перемена; тихий и кроткий за несколько минут до этого, он вдруг преобразился: глаза его искрились, на лице появилась внушительная строгость, он даже будто немного вырос.

— Довольно пустых опасений и уверток, — сказал он. — Пора действовать.

Потом он повернулся к Летучему Орлу.

— Что, этот человек опасно ранен? — спросил он его.

Индеец подошел к дону Стефано и стал внимательно осматривать его. Пока он находился подле раненого, никто не произнес ни одного слова; каждый понимал, что дон Мариано принял наконец твердое решение и что он исполнит его без колебаний и угрызений совести, какие бы от того не произошли в будущем последствия.

Через несколько минут Летучий Орел возвратился.

— Человек этот не ранен в действительности, — сказал индеец, — он только получил значительную контузию в голову, от которой впал в глубокий обморок; через час он придет в себя.

— Хорошо; придя в себя, в каком состоянии он будет находиться?

— Тотчас после обморока он будет слаб, но мало-помалу окрепнет и завтра станет таким же здоровым, каким был до получения контузии.