|
. А что до стриптиза, так это можно устроить, но только не в баре, а в более интимной обстановке – ты ведь, дорогой, один живешь? Один, как перст, отвечает Серов и тянется облобызать ей ручку. Но нежная эта рука вдруг превращается в лапу с корявыми пальцами, и жуткая рожа Страха Божьего нависает над Серовым. Страх хрипит, сопит и начинает изъяснятся на каком-то странном языке, польском или украинском, а может, и русском, но с украинскими словами: «Пан, а, пан! Ты песюками не богат? Тряхни мошной, тачку возьмем и – геть-геть в „Славянский базар"! Щирый шинок, и рома там залейся! Выпьем чарку, и айда испанцев бить!» «Не могу, – отвечает Серов, огорченный исчезновением Шейлы, – никак не могу. Дела у меня, понимаешь? Должен лететь». – «Куды?» – «В аномальную зону, конечно». Страх мрачнеет, грозит пальцем: «Ох, хлопец, зря, зря… Жди беды!» «Беда уже случилась», – молвил Серов и проснулся.
Как оказалось, вовремя. Солнце поднималось над горизонтом, а на палубу «Ворона» взошел Уот Стур со сменной вахтой и озирал теперь корабль придирчивым взглядом. Осмотрел шкафут, шканцы и квартердек, мачты и реи со свернутыми парусами, покосился на турка и негра, на пробудившегося уже ирландца, на Серова и, разумеется, на индейского мальчишку. Поворочал башкой так и этак, нахмурился недовольно и ткнул в него пальцем: – Людоед здесь откуда? – Вовсе он не людоед, мастер Стур, – доложил Серов, быстро поднимаясь на ноги. – Мой индеец. Я его купил. Вчера. Боцман пригляделся к парнишке. – Он с испанского Мэйна [36] , с Ориноко, по татуировке вижу, а там все людоеды. Прочь с палубы, нехристь поганый! Гордо выпрямившись, индеец ударил себя кулаком в грудь и вдруг заговорил на ломаном английском: – Чичпалакан не кушать человеки! Зачем? Черепаха есть, рыба, ящерица… Человеки не нужен кушать, нужен, чтоб убивать. – Он подумал и уточнил: – Испанский человеки. – Разбирается, отродье дьявола, – буркнул Стур. – И много ты убил испанцев? Парень выставил два пальца. Ну и ну! Лихой юноша! – мелькнула мысль у Серова. Другая тут же ее догнала: врет, наверное, цену себе набивает – по внешности совсем дитя! Он поделился этим соображением с боцманом, но тот, усмехнувшись, покачал головой. – Какое дитя, придурок? Видишь, татуировка, кайман колечком на груди? Взрослый воин, и лет ему за двадцать. Эти, с Ориноко, невысокие и безбородые, только с виду сопляки, а дай им ножик, быстро печень вырежут. Чичпалакан, переминаясь с ноги на ногу, растопырил пальцы и затряс ладонями. – Нет, нет, не резать! – Он прикоснулся пятерней к плечу Серова. – Большой воин, хозяин! Взять мой от цлонг-чи, от злого, как ягуар! Чичпалакан рад. Чичпалакан показать дыру в земле. Боцман внезапно насторожился. Его лицо, и так не слишком выразительное, закаменело, зрачки впились в индейца, будто тот не о дыре говорил, а как минимум о тайном кладе, зарытом Генри Морганом где-нибудь поблизости. Скажем, в саду губернаторской резиденции. – Дыра? Что за дыра? – Старый дыра, очень старый, – охотно пояснил Чичпалакан. – Испанский человеки доставать из нее такое. – Он показал на серебряное кольцо в ухе боцмана. – Рудник! Рудник, клянусь мачтой и якорем! – пробормотал тот и повернулся к Серову: – Вот что, парень, с индейцем этим пусть капитан разбирается. |
