В общем — у нас было восемь тысяч человек, десять тысяч комплектов формы — самых разных подразделений, еще десять тысяч пар кирзовых сапог, две тысячи однозарядных арелатских винтовок Лабеля, которые можно было считать условно современными, четыре тысячи древних винтовок Йоргенсона — явно бывших в употреблении армии Альянса еще в прошлом веке, и три тысячи совершенно невероятного хлама. Мушкеты и пищали, фузеи и карамультуки — черт знает что из самых глубоких запасников дворцового арсенала... Я понятия не имел — могло ли всё это стрелять, и проверять не собирался. Кретинская это была бы затея — обучить башмачников, пекарей, сборщиков плавника, кирпичников и уличных музыкантов военной науке, используя для этого к тому же столь разномастное вооружение. Главное — для каждого из этих раритетов имелись штыки, и весь прошлый вечер ополченцы шлифовали и затачивали их так долго, и с таким мерзким звуком, что у меня до сих пор саднили зубы.

Зато — теперь жуткого вида старинные острия сверкали на солнце, грозно отражая его лучи! Зрелище получалось внушительное, если не обращать внимание на странные одеяние ощетинившегося штыками воинства: жилетки, рубахи, халаты, обмотки, портки, тапки, туфли с острыми носами, сандалии, ичиги, кожаные башмаки и черт знает что еще! Выдать им форму сразу? Ну уж нет!

— Р-р-рыба-колбаса! Нале-е-е-ВО!!! — завопил Стеценко и строй ополченцев вдруг слитно и красиво начал перестроение из колонны в шеренгу, посотенно, под руководством своих командиров из местных служивых.

Я молился, чтобы ничего не сбилось, и смотрел на эту лапотную рать, которая прямо сейчас, на моих глазах превращалась в некое подобие не боевой армейской части, нет... Они становились кем-то больше, чем сборище случайных людей. Эти шемаханцы, баалиты, имперцы прямо тут, за эти два дня превратились в то, что социалисты любят называть словом "коллектив", а любители староимперской словесности — термином "мір".

А на миру, братцы, и смерть красна, а?

В груди защемило — первая, вторая тысяча слитной многоногой змеей выплескивались на плац и разворачивались в боевые порядки... Третья, четвертая...

— — Сига-суджук! Сига-суджук! — я слышал шепот каждого из них, они бормотали это волшебное заклинание себе под нос, точно также, как малыши-кафры, и гнал от себя мысли о том, что эти взрослые дядьки, подростки и убеленные сединами старцы могут повторить судьбу коричневокожих юношей с дальнего Юга...

Шепот сливался в один рокочущий бас, единый голос ополчения, который в какой-то момент заглушил даже пронзительную мелодию зурны и барабанные дроби. Наконец, последняя тысяча, в авангарде которой маршировал Башир со своими контрабандистами, вышла на плац и услышав команду:

— На месте — стой, рыба-колбаса! — последний раз наша эрзац-армия ударила пятками в пыльные плиты плаца и замерла.

— Да! — выдохнул я, не сдерживая радости. — Да-а-а-а!!!

И меня поняли правильно, и подхватили мой вопль многоголосо, мощно:

— А-а-а-а-а!!!! — они потрясали оружием и обнимались друг с другом и приплясывали, и вопили от радости.

Черт его знает, может — были счастливы потому, что наконец смогут отвязать от ног рыбу и колбасу, и отнести гостинцы детям, или сожрать в одиночку... А может — почувствовалаи тоже, что и я? Единение с теми, кто стоит рядом, плечом к плечу?

Говорят, за три дня можно научить ездить на велосипеде медведя. Никогда не пробовал... А вот вымуштровать случайных людей для одного чудовищного блефа — получилось. И я чертовски ими всеми гордился.

— Слушай мою команду! — рыкнул я по-имперски, и местные командиры продублировали мои слова на дили и шемаханском.