— Имеешь ли ты, намерение доброе и непринужденное, и твердое желание взять себе в жену деву эту, которую здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче! — гремел голос Императора.

— Имеешь ли ты, намерение доброе и непринужденное, и твердое желание взять себе в мужья юношу этого, которого здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче... — Ясмин явно нервничала намного больше, слова эти звенели колокольчиком и отражались от храмового свода.

Снова звучал грегорианский хор — чуждый имперскому уху, но прекрасный в своей аскетичной торжественности.

— ...Возложил Ты на главы их венцы из драгоценных камней, жизни они просили у Тебя и Ты дал им. Ибо дашь им благословение во век века, возвеселишь их радостью пред лицом Твоим!..

Когда мы три раза обходили аналой, я думал, что рука у меня точно отвалиться, и прикидывал, кого мог бы пригласить шафером на свою свадьбу — желательно, какого-нибудь верзилу, очень высокого парня, чтобы ему не пришлось страдать так же, как мне. Императора-то нашего Боженька ростом не обидел!

В общем, при всей важности момента — и в духовном, и в романтическом, и в геополитическом плане, я на самом деле мечтал о том, чтобы молодые поскорее отправились э-э-э-э на консумацию, потому что я здорово волновался за своих подопечных — их там в хвост и в гриву дрессировали преторианцы и местные вояки. Ну и рука затекла тоже.

Наконец, католикос произнес отпуст, и под радостные кличи толпы жених и невеста — а точнее уже муж и жена, Царь и Царица, Император и Императрица вышли на церковное крыльцо. Там народу было еще больше: и снова, в основной массе своей — женщины и дети, совсем немного — немощных старцев и инвалидов... Несмотря на свое бедственное положение, они старались к торжеству надеть на себя чистую одежду, умыться, нарядить детей...

Что в Шемахани, что в Империи обряд венчания супругов являлся одновременно и венчанием на царство для того, кто в монаршьем достоинстве еще не состоял, а потому католикос воздел вверх руки, шествуя перед новобрачными и провозгласил по шемахански, указав затем на Императора:

— АХА ГАЛИС Е-ТХАГАВОРИ!!! СЕ ЦАРЬ ГРЯДЕТ!!!

Тут все точно двинулись умом. Я видел такое коллективное безумие в тот день, когда толпа солдат внесла во дворец Имперfтара, когда я привез его в Аркаим из Варзуги. Это было абсолютное помешательство: слёзы, смех, молитвы. Молодые шли под воздетыми в воздух клинками мардаспанов, на них сыпались горсти риса и лепестки цветов, в воздух взлетали шапки.

Ком подступил к моему горлу, в голову закружилось... Хорошо, что шафер теперь был не нужен. Дальше Император справиться сам, это уж точно. Мы с чопорной придворной дамой, на лице которой не было ни кровиночки, остались на паперти. Аристократы проводили молодых в Царскую башню, где они должны были провести не менее четырех часов наедине, после чего брак считался консумированным. Хорошо хоть, тут не было варварских традиций с вывешиванием простыней за окно...

Дождавшись, пока поток счастливых и ополоумевших людей схлынет, я зашагал к Восточному Бастиону — там располагался наш импровизированный плац, а вместе с ним — штаб командования шемаханским ополчением.

* * *

Прежде чем пойти к ополченцам, которых муштровали местные вояки под руководством Стеценки и преторианцев, я поднялся к полковнику Гегарду Торники, который руководил двумя сотнями солдат, дежуривших на стене. Он смотрел в хороший протекторатский бинокль на город и скрипел зубами, и матерился — тихо, одними губами.