— Послушайте, шеф, — сказал Царёв. — Мне кусок в горло не лезет. Пускай они отвернутся!

Аппетит у юноши был отменный, и он при всяком удобном случае что-нибудь жевал. Сейчас его жертвой стала одна из двух краюх ржаного хлеба, вареные яйца и зеленый лук — из припасов, которыми анархисты снабдили нас в дорогу. Овцы выглядывали из своих загородок и укоризненно заглядывали ему в глаза.

— А ты поделись, — предложил я. — Их тут штук двадцать всего, каждой по кусочку, а пока они жуют — и сам поесть успеешь.

— Так я пока всех угощу, первые-то уже дожуют! — сокрушался Иван. — Вон у них сено на полу лежит, пускай едят!

В вагоне было душновато, спасал только ветер, задувающий в щели между досками. Стриженые овцы топтались вдоль стен, некоторые, одурев от жары, дремали на полу. Мы сидели у двери, на том самом сене, и коротали время за разговорами.

— Я вот что подумал, шеф… Помните нашу народную пословицу про инициативу? — спросил Царёв, после того, как мы обсудили синематограф, Чарльза Спенсера, руссильонскую кухню, мои приключения в Яшме и его попытки научить дворцового повара готовить настоящий пеммикан, как в Варзуге.

— Инициатива наказуема? — уточнил на всякий случай я.

— Нет, вторую. Похабную, — несколько смутился он.

— Ну, допустим… А ты это к чему, Ванечка?

— К тому, что у меня тут образовалась вакантная должность… Как раз примерно уровня генерал-поручика. Я подбираю для нее название, но суть в том, что нужно будет координировать работу Эскадронов Смерти, — выдал он, пожевывая стрелку зеленого лука. — Кажется, у вас неплохо получится!

— Гос-с-спади Боже мой, — сказал я. — Ванечка, лучше спи, ладно? В нормальных странах Императоры думают про балы, охоты и любовниц, и только у нас — трудоголик несчастный. Всё, р-р-р-рота, отбой!

Кажется, вместе с Царёвым команду «отбой» выполнило еще и несколько овец. Значит, не потерял еще командирский голос!

* * *

До Яшмы ехали часов десять. Остановился состав на каком-то полустанке, у самой окраины города, на границе со степью. Когда вдоль вагонов начали ходить люди, и послышалось блеяние овец, которых выгоняли на свежий воздух, мы напряглись и схватились за оружие.

Благо, на «малине» вассеровских душегубов мы вооружились до зубов: теперь в саквояже я таскал обрез двустволки какого-то невероятного калибра, а за голенищем сапога прятал полюбившийся мне еще на «Голиафе» «дерринджер», и это — не считая родного револьвера армейского образца в кармане кителя.

Царёв обзавелся подмышечной портупеей и носил два десятизарядных автоматических пистолета иллирийского производства. Я с такими никогда не сталкивался, но в руках лежали удобно, да и вообще — судя по всему, были машинками надежными. «Бульдог» он по моему примеру носил в кармане сюртука.

Раздался стук в стену вагона:

— Товарищи! Не пальните…

Дверь отъехала в сторону, появились потные здоровенные парни в белых сорочках и шароварах. Один из них, мазнув по нам взглядом, тут же начал уделять внимание овцам:

— Бя-я-ячка, бячка, бячка… Чего это они спать разлеглись, Панас? Ты видал, чтоб когда-то в поезде барашки так крепко спали? Бя-а-а-ачка бячка… Тьфу, пропасть, разлеглись… Подгоняй машину, будем их в кузов бросать.

Панас, чуть постарше и более поджарый, вытер лоб грязной рукой и сказал нам:

— Мы, товарищи, как бы к движению лояльны и идеалы свободы поддерживаем, но овечек надо бы выгрузить. Так что если вам в город — то это вдоль путей идите вперед, потом на переезде — направо, и топайте, пока не увидите трамвайные пути.