— Нет-нет, — заторопился Царёв. — Спасибо вам большое, дальше мы сами.

Ухватил старый потрепанный кожаный ранец, перекинул через плечо торбу с провизией и зашагал вдоль путей — быстро-быстро.

Я приподнял фуражку в знак признательности, дождался короткого кивка от работящих парней и пошел за Иваном — по насыпи. Овцы, которых швыряли в кузов грузовика, обреченно мекали за моей спиной.

* * *

В Яшме я знал только одно место, где мог чувствовать себя в относительной безопасности: ветхий двухэтажный домишко недалеко от Хлебного рынка, со старым садом и вечно скрипящей калиткой. Я останавливался там и перед поездкой на Южный континент, в Наталь — у старика была отличная память на лица, и он принимал нас как родных сыновей. Его собственные сыновья погибли в застенках уполномоченных, когда они проводили фильтрационные мероприятия на городском стадионе — их мы выручить не успели, но он и словом нас не попрекнул, только просил:

— Вы заезжайте почаще, просто так, не чинясь… Щеколду за веревочку потяните — и входите, я человек старый, от дома далеко не отхожу… Главное — заезжайте!

Мы заезжали. Даже Стеценко рассказывал, что бывал тут перед тем, как завербоваться в Легион, навещал старика. Я и теперь вел туда Царёва — сквозь проулки и закоулки Труб — раньше — неблагополучного городского района, теперь — туристической пешеходной зоны.

И то, что я видел вокруг, мне очень-очень нравилось. По крайней мере — шелухи от семечек на тротуарах я ни разу не заметил.

IX НИЧТО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Ржавая калитка была выкрашена зеленой краской, и веревочки от щеколды на том же месте не наблюдалось. Я встал на цыпочки и заглянул в сад. Однако, изменилось тут всё весьма существенно!

Старые, поросшие мхом плиты дорожки теперь были вычищены и переложены, трава под плодовыми деревьями — аккуратно подстрижена, сами яблони, груши, вишни и абрикосы — побелены.

— Так… Тут, кажется, сменился хозяин, — я не знал, как к этому относиться, но на душе скребли кошки.

Хозяин дома был настоящим имперцем — старорежимным до мозга костей. Такие люди переворота не приняли, именно из их уст звучало пресловутое «без Государя — стыдно!», они, может быть, и не были воинами, и не могли стать в строй рядом с офицерами и добровольцами, но — без них не было бы победы. Такие старики и старушки, судари и сударыни жили в каждом городе и в каждом селе, и не было у Новой Имперской армии сторонников более искренних…

— Мама, мама! Там дяди стоят у забора… — раздался мальчишеский голос.

— Костя, беги домой, присмотри за братьями, я сейчас выйду! — откликнулся кто-то из глубины дома.

Молодая женщина вышла из дома, отряхивая передник от муки, и пошла к калитке.

— Господа, чем могу быть полезной? — миловидная, черноволосая, с толстой косой до пояса, не старше тридцати лет, она не проявляла и видимости беспокойства.

— Сударыня, ни в коей мере не хотели вас побеспокоить… Я останавливался здесь пару лет назад, и до этого — тоже, хозяин дома — мой добрый друг, я ему многим обязан…

— А, так вы из отцовых «мальчиков»! — вздохнула она. — Он много говорил про вас… Вы Тревельян? Или Вишневецкий?

— Нет, не Тревельян и не Вишневецкий… Они тогда были моими подчиненными.

— Так вы тот самый поручик! Я книгу читала, вашу! Проходите, проходите, почему мы стоим на пороге? Я и тесто на блины поставила, выпьем чаю…

— Но… — я уже всё понял, просто не мог произнести это вслух.