XII ГОСПОДА ЮНКЕРА

Пять плацкартных вагонов выделили исключительно юнкерам. Еще пять — товарных, опломбированных, были прицеплены в хвосте. Снабжение у погранцов оказалось на уровне — на каждом спальном месте стояла картонная коробка с пайком: пару банок с консервами, галеты, шоколад, даже сухофрукты. Благо, тут, на юге, с ними проблем не было. У Верещагина и унтеров — ещё и коньяк в маленьких стеклянных бутылочках, по полштофа, не больше. Чай проводник разносил бесплатно.

В нашем вагоне — «штабном», как окрестил его Верещагин, ибо расположился там сам, седобородый железнодорожник в синей форменке отнесся к парням как к родным.

— Внучата, а печенье шоколадное, хрустящее, свежее будете? — и шел открывать большую коробку с шоколадным печеньем.

Из своего кармана потом платить же будет!

— Господин проводник! Зайдите к нам пожалуйста, — позвал его я.

— Меня все Ермолаичем зовут, и вы зовите…

— Так точно… Ермолаич, присаживайтесь!

Он сел на краешек сиденья, осторожно отодвинув ноги спящего Царёва — тот провалился в объятия Морфея сразу же, как только принял горизонтальное положение.

— Так чего хотели-то, господа офицера?

— Вот, возьмите, — я пододвинул к нему столбик монет. — Вы ребят кормите-поите, а среди проводников миллионеров отродясь не водилось.

— Ой, да бросьте вы! Куда мне то жалованье тратить? Я всю жизнь в поезде… А хлопчики эти… — он потер переносицу, глаза его заблестели. — Внучат двое у меня погибли, близнецы были… Вот такие же, зеленые совсем, по девятнадцать годков им исполнилось, когда на фронт пошли. С тевтонцами воевали — и ни царапины, а как с «синими» всё понятно стало — они в имперские добровольцы записались… И под Клёном погибли.

Под Клёном. Я скрипнул зубами.

— Ермолаич, я там был. Поручиком еще. По-кретински получилось всё, если честно… Город мы взяли и самого Новодворского пленили, но народу полегло в дурацких «обходных маневрах» — целое кладбище…

— Ну вот, видите… — проводник хлопнул себя ладоням по коленям. — Потому пойду-ка я в четвертое купе чайку принесу.

* * *

Поезд мчал нас по предгорьям Кафа, изредка ныряя в туннели, а иногда проходя над самым обрывом, за которым открывались великолепные виды.

— Отец мой, Павел Артемьевич, тоже в Пограничном корпусе всю жизнь. Для него таможня — второй дом. Вроде как писал мне — на пенсию вышел, маменька павлинов завела… Но не верю я ему. Как пить дать старик учудит какой пердимонокль… В прошлый раз гарем местного бая спасал вместе с какими-то бывшими лоялистами, потом — на баркасе едва не подорвался. А еще маменька писала — он дома пулемет прячет! — попивая чай рассказывал штабс-капитан Верещагин.

Я усмехнулся:

— Матёрый, должно быть, мужик!

— А то! Ему предлагали должность заместителя командира корпуса, а потом какой-то мазунчик ему мзду совал, многие тыщщи, чтобы тот в его пользу от поста отказался… И получил в рожу. Да как получил! Перелом лицевой кости, и вывих челюсти. Батеньку после этого обратно в родные едреня заперли. Вот и завел павлинов… А для него эта мзда — плевок в лицо. Он в жизни взяток не брал!

— Принципиальный?

— А то! Имперец до мозга костей. Дай Бог, курс выпущу — навещу их с матерью…

Мы пили чай, смотрели в окно, слушали, как сопят юнкера на своих полках, наверстывая походный недосып. Верещагин задумчиво смотрел на небольшую фотокарточку, на которой был изображен крупнотелый, но очень похожий на штабс-капитана обаятельный мужчина с пышными усами, и женщина с красивыми, но властными чертами лица.