Спрашивать не хотелось. Ни к чему это.

* * *

Резкое торможение поезда — штука малоприятная. Посыпались с полок юнкера, металлический визг колес ударил по ушам, кругом слышалась брань и глухие стоны.

Царёв, оказавшийся на полу, попытался резко вскочить, ударился о раскладной столик, и осел обратно.

— Уй-юй! — только и сказал он.

— Оружие к бою! -Верещагин сориентировался моментально. — Эстандарт-юнкера — доложить о травмах среди личного состава. Унтера — наладить связь с вагонами.

Глянув на меня, он вопросительно поднял брови.

— Мы — наружу, оглядимся.

— Благодарю, господин полковник.

Ему с одной стороны не хотелось оставлять своих ребят, а с другой — гнать их наружу с перепугу — это создавать дополнительную панику. Нужно было провести рекогносцировку, и мы с Иваном для этого подходили куда лучше. Верещагин одобрительно кивнул, когда в руках Царёва появились автоматические пистолеты, а я крутанул револьвер барабана и полез в саквояж за гранатой. Ситуация тревожная, такой аргумент в случае чего лишним не будет…

Пока мы шли к тамбуру, я спросил у Ивана Васильевича:

— Тебя с пистолетами не Вознесенский учил обращаться?

— И со скрипкой, и с пистолетами — он. Но мне до него в этом деле как до неба…

Ермолаич уже был снаружи.

— Оползень. Пути завалило… Чертовщина какая-то, никогда тут никаких оползней не было! Зимой, бывает, лавина сходит — ну это расчистить можно, а тут… Да сами взгляните!

Завал действительно производил впечатление. Целая гора отменных, крупных камней скрыла под собой железнодорожные пути. Я подошел поближе. В воздухе витал хорошо знакомый сладковатый запах. Нитроглицерин? Динамит?

— Иван, сейчас с самым беспечным видом возвращаешься в поезд. Скажешь Верещагину, что это — диверсия. Пусть воспользуются окнами и покинут состав как можно быстрее, единовременно, и займут круговую оборону.

Царёв серьезно кивнул, наклонился, поднял какой-то камешек, и, подбрасывая его в ладони, пошел к вагону.

Мой взгляд лихорадочно шарил по окрестностям. Справа от нас возвышался каменистый, практически лишенный растительности, довольно крутой склон метров десяти или пятнадцати в высоту. Слева — поросшее лесом ущелье. На что рассчитывали неведомые злоумышленники?

В ответ на мой вопрос из глубины туннеля, который состав только-только покинул, раздался гулкий, рокочущий звук и поток воздуха вынес облако пыли и дыма.

В тот же самый момент на груде камней появился человек в полосатом халате и с винтовкой в руках, и тонким и пронзительным голосом закричал:

— Вы в акружений! Вагоны стрелять будим! Машина гаси! Пасажир, выхади с деньга и золата!

Две мысли пронеслись у меня в голове одновременно. Первая вызывала злобу и досаду: башибузуки! Вторая — удивление и малую толику облегчения. Он сказал — «пассажир»? Господи, они что, понятия не имели на какой поезд устроили засаду? Думали ограбить пассажирский, а напоролись на набитый юнкерами состав? Это в корне меняло ситуацию!

Я стоял снизу, в «слепой зоне», а потому пальнул ему в башку из револьвера — нечего тут было думать. Тело в халате покатилось по камням, и в тот же момент из окон и дверей поезда посыпались юнкера с оружием в руках.

Судя по тому, что стрельбу башибузуки со склона открыли только спустя минуту, они и вправду не ожидали ничего подобного.

— Огонь, огонь! — Верещагин командовал своими парнями стоя в полный рост, не кланяясь пулям.

Заслышав его зычный голос, мальчишки опомнились и заклацали затворами винтовок. Как же я был рад, что в Пограничном юнкерском училище всё решали люди, которые не боялись учить воспитанников в обстановке, максимально приближенной к боевой, и раздали им настоящие, а не холостые патроны.