— Благодарю вас, сэр, — ответил Эмбри.

Он досказал историю, не назвав имен французов, помогавших им на пути сюда. В общем-то, лишь несколько человек назвали свои имена, но только имена, без фамилий. Тем не менее Эмбри их не сообщил. Хёккер снова не стал допытываться.

— Затем, сэр, нас обнаружил ваш унтер-офицер и доставил сюда. Если судить по надписи на табличке, вы не намерены держать нас в плену, и потому надеюсь, что мы можем вернуться домой.

— Мы можем посадить вас на поезд, отправляющийся вечером в Кале. — Улыбка немецкого офицера не вязалась с выражением его глаз: возможно, все дело было в игре света, отражавшегося от стекол очков. — Если Бог и ящеры позволят, завтра утром вы окажетесь на британской земле.

— Вряд ли все здесь так просто, — вырвалось у Бэгнолла. После трех лет войны с нацистами он не был склонен доверять чему-либо немецкому.

— Достаточно просто.

Хёккер взял из пачки, лежащей перед ним на столе, семь экземпляров каких-то бланков и вручил Эмбри, чтобы тот раздал остальным членам экипажа.

— Вам нужно лишь подписать вот это, и мы отправим вас домой.

Бланк, спешно напечатанный на самой дешевой бумаге, был озаглавлен: «ОБЕЩАНИЕ». Текст шел в два столбца, один на немецком, другой на английском языках. Английская часть представляла собой витиеватый юридический документ, подпорченный остававшимся кое-где немецким порядком слов. Но смущало не это, а обещание не воевать против Германии до тех пор, пока либо Лондон, либо — нет, не Берлин, но страна, столицей которой он когда-то был, — остаются в состоянии войны с ящерами.

— А что будет, если мы этого не подпишем? — спросил Бэгнолл.

Улыбка подполковника Хёккера тотчас улетучилась.

— Тогда сегодня вечером вы также сядете в поезд, но поедете отнюдь не в Кале.

— А если мы подпишем, но затем все равно будем воевать против вас, что тогда? — спросил Эмбри.

— В таком случае я бы настоятельно советовал вам не попадать в плен.

У Хёккера было слишком круглое и мягкое лицо, и он совсем не соответствовал приевшемуся по фильмам образу немецкого офицера. Он больше походил на баварского крестьянина, чем на прусского аристократа. Но угрозы, содержащейся в его голосе, хватило бы на трех кинематографических Гансов.

— Получали ли вы какие-либо сообщения от Королевских ВВС или правительства Ее Величества, разрешающие нам подписывать подобный документ? — спросил Эмбри.

— Нет, не получал, — ответил Хёккер. — Однако даю вам свое честное слово, что я достоверно знаю: подписавшие этот документ не подвергаются наказаниям на родине.

— Прошу вас, будьте столь любезны и дайте нам подтверждение в письменной форме, чтобы мы могли представить его своему начальству. Если оно окажется ложным, мы будем считать себя свободными от данного обещания, и в случае, если в результате вооруженных действий против вашей страны мы попадем в плен, к нам не будут применены соответствующие санкции.

— Ловко придумано, Кен! — восторженно прошептал Бэгнолл.

Хёккер обмакнул перо в чернильницу и стал быстро писать на обратной стороне еще одного бланка с «Обещанием». Закончив писать, он подал бумагу пилоту.

— Полагаю, это вас устроит, лейтенант? — Слово «лейтенант» он произнес именно так, как его привыкли произносить англичане.

Эмбри прочитал написанное. Прежде чем ответить, он передал бумагу Бэгноллу. В отличие от речи, почерк Хёккера был типично немецким, и бортинженеру пришлось расшифровывать слово за словом. Но, похоже, написанное соответствовало требованиям Эмбри. Бэгнолл передал бланк Элфу Уайту.