— Вы знаете, что своей балладой сгубили мне жизнь? — спросил он.

— Ах…

Блит вскочил на ноги и прошелся по комнате из конца в конец, сжимая и разжимая кулаки.

— Я всегда смеялся над простаками, которые верили, что разбойник может стать джентльменом. Они шли на виселицу нарядные, как столичные щеголи, а внизу завывали местные девицы. Я смеялся над ними, потому что знал — это чушь собачья. Если ты разбойник, твое дело — грабить и убивать, если придется — быть крепким как кремень. А мечты держать при себе. Но ваша чертова баллада все перевернула с ног на голову. Мои ребята вдруг узнали, что они — «славные рыцари дороги», и им это понравилось. Потом был такой случай: я увидел, как громила с черной бородой щемит пару деревенских девиц. Стоило им завидеть меня, они не просто взмолились, чтобы я заступился за них, они… возликовали, стали кричать, что благородный капитан Блит задаст жару этому насильнику. Этот боров попер на меня, пришлось ответить, ну и… расквасил я ему рыло. И не успел опомниться, как девицы повисли у меня на шее и всучили на прощанье охапку цветов и полкраюхи пирога…

Блит улыбнулся, глядя в пол, и сказал:

— На это я, конечно, не жалуюсь. Но молва пошла. Чернобородый оказался церковным старостой, решившим поднять поборы с местных крестьян. И вот, не успел я оглянуться, как меня уже выставили защитником угнетенных и борцом с церковным произволом! Говорили, мол, со мной никто не сладит, даже гвардейцы герцога. Народ в это поверил, поверили и угнетатели, слух дошел до его полоумного величества, нашего герцога! — Блит расчесал пятерней волосы. — Гвардейцы принялись искать меня по всем чердакам и амбарам. А деревенские прятали нас с ребятами в погребах, кормили и давали нам лучшие сапоги, если у кого подметка прохудилась. А потом смотрели на нас с надеждой, чтобы мы не оставляли их в беде. Так я против воли оказался защитником бедных крестьян, которых грозились вышвырнуть из дома за неуплату налога. После того как я три ночи прятался в канаве, я здорово простудился и слег с лихорадкой. Одна семья фермеров переправила меня в Манделион в своей повозке, чтобы врач поставил меня на ноги. И вот с тех пор я сижу в этой кофейне и не могу и носа высунуть за дверь из-за констеблей. Ваши чертовы вирши сделали меня посмешищем. Я теперь предводитель сопротивления, хочу я того или нет. Я опутан этой ложью по самые уши! Что скажете?

Клент прочистил горло. Помолчал с минуту, и Мошка подумала, что он строит защиту, как на суде.

— Дражайший сэр, — сказал он наконец, — ваша история поистине поразительна. И я бы гордился, сумей я сочинить нечто подобное. Но я не понимаю, почему ваш гнев на судьбу обернулся против меня. Вы сами хотели стать героем баллад, и вы им стали. Пожалуй, вы сделались чуть более легендарной фигурой, чем рассчитывали, но в этом вините себя самого. Я выполнил свою часть соглашения, а вам лишь нужно было сохранять хладнокровие и наслаждаться славой, пока другой сорвиголова не перехватил бы эстафету.

— Значит, хладнокровие сохранять? — переспросил Блит. — Неделю назад солдаты герцога арестовали молодого фермера, потому что он отказался выдать меня. Его жена проскакала ночью в грозу в одном платье, чтобы сказать мне об этом, чтобы я спас ее мужа, пока его не увезли в Манделион и не казнили. Что мне было делать? Отказать ей?

— Да! — кивнул Клент. — Я бы отказал, как и любой на вашем месте. Если вы не устояли перед женскими слезами и ореолом благородного героя, то я с трудом понимаю, в чем тут моя вина.

Мисс Кайтли заглянула в комнату и обратилась к Блиту:

— Плохие новости, Кальмар. Посыльный вернулся от мистера Рыбинса, брадобрея.