Как раз в этом случае вероятно, что имя не настоящее, подумала она. Для Птицелова имя — пустой звук, а не часть тебя. Ведь имена даются в честь Почтенных…

— Ты утверждаешь, он мертв? — спросил Речник.

— Да.

Речник чуть заметно кивнул и отошел. Он взглянул на Мошку внимательно, но без неприязни. Да и в самом деле — какое дело Речнику, кто правит Манделионом? Речники господствовали на реке Слай, а она по-прежнему спокойно несла свои воды.

— Мы могли бы больше узнать о заговоре Птицеловов, — сказал Ток, укоризненно взглянув на Мошку, — если бы у нас был этот печатный станок, который ты нашла и не доложила кому следует. Тебе есть что еще добавить по этому поводу?

— Я вам уже говорила, — сказала Мошка, дерзко вонзив в глаза Току свой немигающий взгляд. — Я потопила его.

— Как потопила? — недоуменно спросил главный Речник у Тока.

— Паром держали на воде пустые бочонки под палубой, — сказала Мошка. — Я такие раньше видела. Я плыла ночью, по реке, на пароме, да еще с этим жутким станком. Когда меня одолел ужас, я взяла острую палку и пробила бочонки. Они стали пускать пузыри, потом наполнились, и паром камнем пошел на дно.

Несколько человек издали протяжный вздох, в котором огорчение смешалось с облегчением.

— Клент, вы останетесь здесь и ответите еще на несколько вопросов, — произнес Ток строго. — А девчонку пусть уведут и отмоют как следует, чтобы на ней не осталось ни следа этой ереси.

Следующие два часа Мошка провела в купели с водой. Прачки терли ее мочалками, чтобы на ней не осталось ни пятнышка чернил. Когда она вся сделалась красной как помидор и ей уже стало казаться, что с нее содрали кожу, ей позволили одеться в свое оливковое платье и вывели в коридор. Там ее дожидался Клент, беспокойно теребя шейный платок. Она заметила, что уши у него красные, будто их тоже чистили от слов.

Затем появился Ток в лоснящемся парике карамельного цвета. Мошке показалось, что он еще больше постарел.

— Подойди сюда, девочка, — обратился он к Мошке и, когда она подошла, спросил: — Скажи, кто твой отец?

— Квиллам Май, — сказала Мошка с гордостью.

— Я так и думал, — кивнул Ток и внимательно посмотрел на нее. — Я его знал. Близко знал. У твоего отца был блестящий ум — умнее я никого не встречал. Самое трудное, что мне пришлось сделать в жизни, — это отдать приказ о сожжении его книг. А еще убедить гильдию не сжигать его самого. Он никогда не вспоминал меня?

Мошка покачала головой.

— В годы Птицеловов он был единственным, кому я доверял. Мы боролись с Птицеловами бок о бок. Я искал новых рекрутов для сопротивления, а он писал трактаты, которые распространялись через подполье, чтобы люди не теряли надежды и мужества в борьбе. Лишь когда Птицеловов свергли, я понял, насколько безумные мысли витали в его голове. Он считал, что возвращение людям прежних божков должно стать первым шагом. У него были невообразимые проекты о всеобщей свободе слова, чтобы каждый мог печатать какие угодно книги, высказывая в них свои личные взгляды, сколь бы безумными или опасными они ни казались. Он сказал мне, что если Книжники сжигают книги, то мы не лучше Птицеловов, сжигающих Почтенных. Он говорил это не только мне и не собирался умолкать. И уезжать из Манделиона не хотел. Половина города считала его чудовищем, другая половина — героем. Гильдия изгнала его, и герцог направил офицеров арестовать его за подстрекательство к мятежу. Знаешь, что произошло потом? Обезумевшая толпа набросилась на карету, в которой везли Мая, выпрягла лошадей и повезла ее по улицам, крича: «Май и свободный голос!»

Мошка живо представила эту сцену, как отец сидит в карете, смущенный и растерянный.