— Боюсь, в данный момент ему плохо. После нашего отплытия из Варны он слег с дизентерией. Это ужасно неприятная болезнь — она такая прилипчивая и высасывает из парня все соки. Мы все ею переболели, правда, в разной степени. У Гамильтона она протекает тяжелее всех.

— Он ранен?

Пэджет сразу оживился.

— Нет, нет, он не ранен. На нем нет ни царапины. Правда, мы не вступали пока в сражение. Мы предоставляли такую возможность туркам — пусть повоюют, они себя неплохо зарекомендовали. Нет, с ним все в порядке, за исключением этой отвратительной болезни.

Флер чуть заметно улыбнулась.

— Если я напишу ему записку, вы ему передадите ее?

— Буду очень рад! Ничего нет проще. Нужно парня поддержать.

Флер немного помолчала, раздумывая над следующим шагом.

— Я понимаю, что вы не вправе сообщать мне что-либо, но я, вполне естественно, волнуюсь, переживаю, не зная, нужно ли нам эвакуироваться из Курного. Не могли бы вы сказать, можем ли мы там оставаться в полной безопасности?

Пэджет колебался.

— Думаю, мадемуазель, вам нечего нас бояться. Вы, вероятно, уже знаете, что наша цель — не Евпатория. Мы, конечно, вышлем своих фуражиров в окрестности, но в любом случае я могу позаботиться, чтобы вас оставили в покое.

— Благодарю вас. В свою очередь, готова вас заверить, что вам нечего опасаться нас! Если бы я только могла, то обязательно пригласила бы вас всех на обед в Курное.

— Клянусь Юпитером, многие лица моих товарищей непременно просветлели бы! — воскликнул Пэджет. — Самое страшное во всей кампании — это пища, которую нам предлагают. Вы помните наши обеды в Лондоне, мисс Гамильтон?

Флер засмеялась.

— Как же не помнить! У этого обжоры Касуорта в его графстве. Мой дядя обычно называет эту семью «постоянно жующие Касуорты». Привыкает он к бивуачной жизни? Солонина и галеты по норме — это настоящее для него испытание!

— Теперь вы не узнаете беднягу — он тает прямо на глазах.

Принесли чай, и их беседа стала еще оживленнее.

Вражеский флот бросил якорь в Каламитском заливе, и уже на следующее утро, четырнадцатого сентября, началась высадка десанта. Ночью прошел дождь, и рассвет был по-особому свежим и ярким — золотое солнце вовсю сияло на голубом небе.

Это, разумеется не осталось незамеченным. Вскоре после начала операции сюда, по приказу генерала Меншикова, прискакал пятьдесят седьмой отряд полка донских казаков. Расположившись на высокой скале, казаки приступили к наблюдению, а их офицеры подсчитывали число десантников, стараясь на глазок определить состояние их здоровья и рассмотреть снаряжение. Все происходило на расстоянии ружейного выстрела, и хотя занятые своим делом союзники время от времени, подняв головы, поглядывали на казаков, они не предпринимали никаких попыток огнем отогнать их подальше.

После полудня погода внезапно испортилась — небо потемнело, и по морю заходили пенистые волны. Началась сильная буря с дождем, которая расстроила высадку, превратив ее в какую-то мешанину брошенных на берегу полуоткрытых ящиков со снаряжением и припасами. От разгулявшейся стихии нельзя было укрыться. Казаки сообщили, что у тех десантников, которые добрались до берега, даже не было с собой палаток. Им пришлось пролежать всю эту ненастную ночь на песке, и многие из них утром уже не поднялись на ноги.

Из-за переменчивой погоды — ясные дни со жгучим солнцем сменились яростными штормами с проливным дождем, — нехватки питьевой воды и дизентерии, от которой страдала половина воинского состава противника, высадка растянулась почти на неделю.