Все хорошо знают, и это первая заповедь любого боя, — нельзя посылать голые сабли без соответствующей поддержки против вражеской артиллерии. Но, как известно, в привычках Кардигана подчиняться беспрекословно любому приказу и мы тоже следовали его примеру, однако на сей раз даже он взбунтовался. Кардиган издал какой-то странный звук, похожий на лай. Обращаясь к Лукану, он сказал: «Да, сэр, конечно, но позвольте мне указать вам на то, что у русских в долине есть артиллерийская батарея, прямо впереди нас, кроме того, у них есть еще дополнительные батареи и стрелки с обоих флангов».

Лукан только пожал плечами. «Знаю, — ответил он, — но таков приказ лорда Реглана, и у нас нет иного выбора. Нужно выполнять приказ». Кардиган не произнес больше ни слова. Отдав честь, он поскакал к Пэджету, чтобы сообщить ему обо всем.

— Но, что было в приказе, как вы думаете? — спросила Флер. — Вполне понятно, что с плато лорду Реглану было видно, насколько опасной станет такая вылазка.

— Я тоже так думал, — подхватил Брук. — Но Ричард сказал: «Надеюсь, Реглан не заставит нас атаковать верхом эти орудия. Ведь он все это время, с самой Евпатории, держал нас в арьергарде. Неужели он теперь намерен бросить нас на артиллерию?» Я предположил, что Реглан должен понимать, чем это нам грозит. А Дик ответил: «По моему он отсюда видит не больше, чем мы. Что-то здесь происходит незаметно для наших глаз».

— А так ли это было?

— Не знаю. На фоне «гряды», со всеми холмиками, возвышенностями, балками, седловинами, было трудно что-либо подробно разглядеть — ясно видишь только вблизи перед собой. О чем думал старик — неизвестно. Должно быть, где-то была допущена ошибка, и если вы спросите меня, то я отвечу, что виноват во всем — Лью Нолан! Это был сущий дьявол, горячий, легкомысленный, он не находил себе места от безделья после сражения при Альме. У него в голове роилось множество безумных идей о роли кавалерии в битве. В бою он отдавал особое предпочтение кавалерии, а ей приходилось бездельничать, целый день отдыхая в тенечке. Мне кажется, приказы, отданные Регланом, не отличались ясностью, а когда Лукан спросил у Нолана, что они означают, тот постарался их интерпретировать по-своему. Лобовая атака кавалерии на орудия противника — это, конечно, его бредовая идея. Он вызвался принять в ней участие и сам занял место рядом с Моррисом из семнадцатого полка, закадычным своим дружком.

Впереди всех скакал Кардиган, живое воплощение кавалерийской гордости. Высокий, стройный, несмотря на свои годы, с огромными усами, в розовых узких панталонах и темном, сияющем золотом гусарском ментике, он сидел прямо в седле, не глядя по сторонам.

— Даже когда русские открыли артиллерийский огонь, он смотрел только вперед, — рассказывал Брук. — Кардиган, возможно, глуп, как баран, но, клянусь Юпитером, был храбрым, как лев!

Когда мы проехали ярдов пятьсот по равнине, произошла неслыханная вещь. Нолан, который до этого ехал рядом с капитаном Моррисом в первом ряду, вдруг, пришпорив лошадь, перешел на галоп. Выскочив из цепи, он поскакал по диагонали по долине.

— Капитан Моррис крикнул ему, чтобы он успокоился, — вступил в разговор солдат Майклз, поворачиваясь к Флер, — но я видел, что он намеренно подгоняет шпорами лошадь. Он опередил лорда Кардигана, что заставило того вспыхнуть, как спичка. Глядя на нас и размахивая саблей, Нолан кричал нам, словно хотел что-то объяснить.

— Ну и чего хотел он?

— Не знаю, мисс. Ничего нельзя было услышать. И вдруг на земле прямо перед лордом Кардиганом разрывается ядро, и шальной осколок рассек капитана Нолана пополам, прямо по линии груди. Боже, как он истошно закричал! Лошадь, испугавшись, завертелась волчком, ринулась на полном галопе назад к нам.