— В таком случае мне вас жаль, — тихо ответил Пирогов.

Теперь все ее дни были заполнены работой. По утрам Флер спускалась по холму, а вечерами по дороге домой заглядывала в старое здание Штаба флота. Она насмотрелась таких чудовищных страданий, что ей вначале показалось невозможным вынести все это. И дело было не только в лужах крови, отсеченных частях тела, страшных ранах. Флер жалела этих несчастных, покалеченных мужчин. Все они отличались такой смелостью, безрассудной храбростью, они так трогательно благодарили ее за помощь, которую она им оказывала. В первый день она постоянно отходила в сторонку и прислонялась к стене, чтобы унять дрожь в ногах и сдержать слезы. Они не хотели от нее жалости, и Флер это отлично понимала. Она должна быть спокойной, внимательной, если кому-то вдруг хотелось довериться ей, рассказать о своих безобразных ранениях. Флер очень скоро научилась быть полезной, освобождая санитаров для более сложных случаев. Они, конечно, были более опытны, чем она. Вместе с ней работали сестры, нянечки и монахини, которые утешали тяжелораненых и умирающих. К ним там все хорошо относились, но они иногда раздражали Флер из-за того, что на первый план ставили духовную, а не медицинскую помощь, больше молились за человека, забывая, что прежде всего его нужно перевязать. Но Флер упрекала себя за это. Она видела, что Россия более благочестивая страна, чем Англия, и старалась держать язык за зубами.

Большую симпатию в ней вызывали солдатки — они тоже приходили сюда чтобы помочь. Это были волевые, практичные, лишенные сентиментальности женщины, прекрасно понимающие мужские потребности. Флер очень скоро установила с ними сердечные отношения, они платили ей тем же.

Самое печальное заключалось в том, что им постоянно не хватало медикаментов. Настойки опия было так мало, что большинство хирургических операций проходило без нее. Из палат доносились крики и стоны там хирурги, вооружившись ножами и пилами, терзали раненых. А в коридорах на носилках их товарищи прислушивались к этим воплям, дожидаясь своей очереди.

Не хватало и пищи. Тяжелораненым было трудно пережевывать грубую еду. Не было в достатке даже таких предметов первой необходимости, как мыло, ночные рубашки, одеяла, миски и ложки. Все это было трудно доставать в осажденном городе.

Флер с другими помощниками и помощницами целый день трудилась не покладая рук, а где-то в подсознании ее постоянно сверлила мысль, — если здесь все так ужасно, то каково должно быть там, в английском лагере?

Однажды вечером, через неделю после сражения, Флер возвращалась домой из здания Штаба флота усталая, в мрачном расположении духа. Умер еще один англичанин, теперь опасения вызывал и капитан Брук. У него было несколько серьезных ран. Оба бедра его были рассечены — это самое распространенное ранение, когда кавалеристам приходится драться с пехотой. На плече остался глубокий порез от удара саблей. После взрыва, который сбросил Брука с лошади, в теле его застряли несколько пуль шрапнели, а одна из них, самая крупная, раздробила кость ноги. На голове у него обнаружилось несколько порезов, вероятно, от осколков, к тому же он был контужен в правую сторону черепа. Хирург считал, что контузия у него появилась в результате падения на камень или какой-то другой твердый предмет.

Более поверхностные порезы быстро заживали, но рана на плече была в плохом состоянии, и Флер боялась, как бы не началась гангрена. В таком случае его положение могло оказаться весьма серьезным, так как из-за характера раны нельзя было провести в случае крайней необходимости ампутацию. К тому же последние дни Брук постоянно жаловался на сильные головные боли и тошноту. Сегодня боли еще больше обострились, у него начались галлюцинации и бред.

Пирогов считал, что у Брука в том месте, куда он был контужен, началось внутреннее кровотечение. Флер спросила у него, каков, по его мнению, может оказаться исход, хирург только покачал головой.